В комнате темно, и я вижу только силуэт, но то, что она здесь, рядом со мной, уже успокаивает.
Крик ночной птицы разрывает тишину, и Настя испуганно вздрагивает.
– Тише, тише, – шепчу еле слышно, обнимаю её, прижимая к себе. Вдыхаю неповторимый запах мягких волос и берегу детский сон. Целую макушку, едва касаясь губами, и обещаю себе, что смогу найти выход. Я должна найти выход.
Выходные я решаю провести с дочерью, заехать к своим родителям и родителям Олега, а уже в понедельник сначала поеду к нему на работу и попробую выбить хоть какую-нибудь денежную помощь, и только потом буду думать о кредитах.
Уверенная, что всё не так безнадёжно, немного успокаиваюсь от этой мысли.
Однако стоит только опустить веки, как перед глазами возникает образ Алана, напоминая о другой, так до конца незажившей ране. Наша любовь была яркой как вспышки фейерверка, и такой же короткой. Цветные брызги огоньков осветили мою жизнь и погасли, оставив в кромешной темноте.
Я думала, что нельзя любить того, кто тебя обманул. Только сердце никак не хотело слушать никакие доводы, продолжало скорбеть и ныть.
Тогда я наивно думала, что смогу забыть его, если выйду замуж. Олег долго и настойчиво добивался моего внимания, и, посчитав, что он будет неплохим мужем, я приняла его предложение."
"После рождения дочери я совсем не вспоминала про Алана, пока сегодня он не возник из ниоткуда. Холодный, неприступный, чужой.
Сердце предательски сжимается, стоит мне только подумать о Мир-Алиеве. Вспоминаю его ледяной строгий взгляд, не выражающий ни одной эмоции, словно неживой, и такой пугающий, что хочется отшатнуться.
И если бы я не знала Алана раньше, то подумала, что это совсем другой человек, а не тот, которого я когда-то без памяти любила.
Убаюканная щебетом ранних пташек, я засыпаю только под утро. Мне снится Алан. Тот, прежний, который дарил столько нежности и тепла. И мне совсем не хочется просыпаться.
Звук разбившегося стекла выкидывает меня из сна, и я не сразу понимаю, что происходит. Смотрю на кровать и не вижу своей непоседы.
– Настя! – вскакиваю и спешу на кухню, окончательно просыпаясь. Вскрикиваю от острой боли, пронзившей босую ступню.
Настя в пижаме стоит на табурете, а на полу, судя по цвету, валяются осколки разбитой тарелки.
– Мам… – дочка хочет слезть, но я жестом её останавливаю.
– Стой там, пока я не уберу, – прошу её.
Сажусь на другой табурет, кладу ногу на ногу и разворачиваю к себе пораненную ступню, из которой торчит небольшой осколок стекла.
