Промозглые осенние сумерки накрывали город.
Внезапно ослабнув, она опустилась на холодные ступеньки парадного подъезда. Не оставалось сил идти дальше. В поисках крова она бродила с раннего утра, тыркаясь как слепой котёнок то к одним знакомым, то к другим, и везде получала отказ. Подруга Таня, горничная господ Раковых, сунула в руки ломаный калач и пару яиц:
— Извиняй, Файка, больше ничем помочь не могу — у нашей кухарки каждая корка на учёте, сама знаешь, с продуктами в городе туго.
Ещё бы ей не знать, если в последний месяц питалась впроголодь, отдавая за угол на чердаке всё заработанное на подёнщине.
Война диктовала свои законы: люди беднели, работы с каждым днём становилось меньше и меньше. Как жить дальше, Фаина не знала.
Хозяйка, у которой она снимала койку, вытолкала едва ли не взашей. Марья даже глаза не прятала и походя бросила:
— Освобождай место, Файка. Я квартирантов с дитями не держу, а ты вот-вот опростаешься. Мужняя жена — вот и иди к родне мужа.
Легко сказать — родня мужа! А где она, родня, если всё, что Фаина успела узнать у супруга, это то, что Кондрат был родом из города Зарайска, двести вёрст далее Москвы.
Странно, но о муже в последнее время совершенно не думалось, словно бы их свадьба накануне отъезда на войну была театральной постановкой, что показывают на открытой сцене в летнем парке.
Уткнувшись головой в колени, Фаина переждала волну боли, которая прокатилась по позвоночнику и горячим комком заткнула горло. Сейчас она вся представляла собой пульсирующий комок боли и страха, но люди шли мимо, никому не было до неё дела.
«За ночь умру. Скорее бы», — подумала она с равнодушием. Не сразу поняла, что рядом с ней остановился мужчина в начищенных ботинках и тронул её за плечо:
— Эй, барышня, позвольте пройти.
Глухо замычав, Фаина откачнулась в сторону, но мужчина присел около неё на корточки, а потом спросил:
— Встать можешь? — и, увидев большой живот, решительно приказал: — Давай подымайся, пойдём со мной.
* * *Когда во время ужина Оленька внезапно отшвырнула ложку и схватилась руками за живот, Василий Пантелеевич Шаргунов едва не упал в обморок от ужаса:
— Оленька, что?! Уже?
Закусив губу, жена посмотрела на него глазами, полными ужаса и смятения, и кивнула:
— Кажется, да.
Её огромный живот, туго обтянутый голубым шёлковым пеньюаром, мелко ходил ходуном, словно там внутри плескалась большая рыба.
Василий Пантелеевич с отчаянием охнул:"
"— Оля, потерпи, я сейчас телефонирую доктору.
