Их, как я слышал, всего два было…
– А ты что, хочешь, чтобы каждому по вертолету выделяли? Ваш грузин и с твоим другом поместится. Невелики шишки!
Джогирга увели, а Элизабар опять не показал вида, что проснулся. Тем не менее стал ждать, когда за ним придут. За ним вскоре пришли. Вернее, не за ним, а к нему. И не те двое, что допрашивали его первоначально, а только один из них, в сопровождении подполковника, который захватил Мелашвили в плен."
"– Проснись и пой! – сказал подполковник, тяжелым башмаком подтолкнув Элизабара в ногу.
В раненую ногу, кстати. Не в саму, конечно, рану, да и не подтолкнул вовсе, а только коснулся; тем не менее Мелашвили застонал, сел и резко схватился за ногу двумя руками, изображая лицом нечеловеческие страдания.
– Хреновый из тебя актеришко, – заметил подполковник. – Как и разведчик тоже, скажу честно, хреновый… Давно пора бы знать, что от боли в первый момент глаза раскрываются шире, потому что зрачки расширяются и возбуждаются нервные окончания глазного яблока, а ты сразу, без подготовки, жмуришься, как кот в предвкушении сметанного удовольствия.
Это я тебе в виде урока говорю. И хватит рожи корчить, садись нормально и заткни пасть, потому что рана твоя пустяковая. Мои бойцы с такими ранениями даже в санчасть не сдаются. Сами себя перевяжут и с маршрута не сходят… Тебе тоже сегодня в маршрут идти.
– Мне – идти? – делано удивился Элизабар. – Куда идти? И зачем? И с кем? Я не понимаю…
– Идти туда, откуда пришел.
Со мной. А зачем – это ты сам нам объяснишь. И не думай, что я буду с тобой церемониться! Сейчас старший следователь Россомахин подключит в вертолете свой принтер, напечатает твои договорные обязательства с Федеральной службой безопасности России, ты внимательно прочитаешь, потом подпишешь, и тогда начнем работать.
Информации на его несчастную голову высыпали целый мешок. И не сразу получалось всю ее переварить и отсортировать. Элизабар на всякий случай поморщился еще раз, но сел прямо.
Сейчас повязка на его ноге была наложена профессионально – опытный санинструктор «краповых» постарался. И нога, хотя, естественно, болела, но не настолько сильно, чтобы мешать сидеть. Но очень уж не хотелось расставаться с ролью страдальца, тем более что самому Элизабару казалось, что эта роль у него получается. Однако нынешние зрители, в отличие от чеченцев, ее воспринимали без теплоты. И с этим приходилось мириться.
