Все смотрели то на меня, то на кончик моего зажима, замершего на, казалось бы, абсолютно здоровой ткани.
Шаповалов секунду смотрел на кончик моего зажима, потом на меня, потом снова на зажим. В его глазах отражалась отчаянная решимость человека, который ставит все на одну карту.
— Артем, держите глюкозу наготове, — скомандовал он анестезиологу. — Режу.
Он решительно взял в руки микроскопический скальпель. Надрез был крошечным, всего несколько миллиметров. Осторожно, слой за слоем, разводя ткани, он пошел вглубь, точно к той точке, где замер мой инструмент.
И вот…
— Вижу! — выдохнул он. — Крошечный, плотный узелок, с рисовое зерно. Как… как ты, черт возьми, его нашел?
— Потом расскажу, — пробормотал я, чувствуя, как от дикого напряжения и такого необычного использования «Искры» у меня начинает кружиться голова. Я выкачал из себя всю «Искру». Тело покрылось холодным потом.
— Ого! — искренне восхитился у меня в голове Фырк. — Двуногий, да ты просто скрытый гений! Ты же только что изобрел новый диагностический метод! «Искру» в щуп превратил! Это же надо было такое придумать!
Шаповалов работал быстро и точно, как автомат.
Через минуту второй узелок был извлечен из тканей и отправлен на срочный анализ.
— Инсулинома подтверждена! — раздался через десять минут торжествующий голос из динамика лаборатории.
— Зашиваем, — коротко скомандовал Шаповалов. — Две из двух. Неплохо для первого раза, Разумовский. Очень неплохо.
В ординаторской после операции царила странная, почти благоговейная тишина.
Величко и Фролов смотрели на меня так, будто я только что на их глазах левитировал под потолком. Даже Борисова, которая делала вид, что увлечена чтением, то и дело бросала на меня быстрые, изучающие взгляды. Видимо известия бежали впереди нас.
Шаповалов молча достал из шкафчика бутылку с холодной водой и налил два полных стакана.
— Держи, — он протянул один мне.
Я с благодарностью принял стакан и сделал большой глоток. Горло пересохло от напряжения. Голова кружилась до сих пор.
Он сел напротив и долго, очень долго смотрел на меня.
— Разумовский, — наконец произнес он, и в его голосе не было и тени сарказма. — Я не знаю, как ты это делаешь. И, наверное, даже не хочу знать. Но пока ты работаешь в моем отделении… делай это почаще.
Он помолчал, сделал еще глоток.
— И… спасибо. За Кулагина.
— Он поправится, — уверенно сказал я.
— Если не будет послеоперационных осложнений, через неделю пойдет домой. К своему внуку, — он кивнул.
