Женя Морозов погиб. Стажер твой Олег Мещеринов — тоже. Володя Ларцев тяжело ранен, боюсь, не выживет.
— О Господи…
У Насти подогнулись ноги, ей пришлось опереться рукой о шкаф, чтобы не упасть.
— Какой ужас. Что произошло, Виктор Алексеевич?
— Долго рассказывать. Давай-ка, деточка, бери своего рыжего гения да приезжай к нам. Надежда Андреевна моя напекла и наварила на роту солдат, праздник все-таки.
— Виктор Алексеевич, я не могу, честное слово.
— Можешь, Стасенька. Никто тебя больше не стережет.
— Как… Что вы… — изумленно пробормотала она.
— Вот так. Фистин арестован, дочка Ларцева освобождена, а депутат Государственной Думы Сергей Александрович Градов решил свою судьбу самостоятельно, без нашей помощи.
— То есть?
— Застрелился.
— Так что же, все? Все кончилось?
— Кончилось. Совсем не так, как мы хотели, но кончилось. Ты чего умолкла?
— Я плачу, — выдавила Настя сквозь слезы. Нечеловеческое напряжение отпустило ее из своих цепких лап, и наступила реакция.
— Ладно, поплачь. А потом одевайтесь и приезжайте. Здесь все обсудим.
* * *Встреча Нового года в доме полковника Гордеева получилась грустной. Виктор Алексеевич с женой и Настя с Лешей выпили шампанского и вяло поковырялись вилками в тарелках с вкусной едой. Никто и не пытался делать вид, что все в порядке. Надежда Андреевна, имеющая тридцатилетний стаж жены сыщика, все понимала без слов и при первом же удобном случае поднялась из-за стола.
— Вы уж отведите душу, поговорите, а мы с Алексеем пойдем фильм посмотрим.
Мне сегодня принесли кассеты с какими-то Оскаровскими лауреатами.
Настя подняла голову и встретилась глазами с Лешей. Лицо у него было напряженное.
— Пусть Лешка останется, — попросила она Гордеева. — Он имеет право знать.
Начинать разговор никто не решался. И Насте, и Виктору Алексеевичу было одинаково тяжело и муторно.
— Дьяков и Фистин дали показания, — наконец произнес Гордеев. — Дьяков — пацан, всего-то и есть, что мускулатура.
По эпизоду в квартире художника держится прежней версии: мол, ключи дал ему какой-то мужик и обещал заплатить, если он принесет из квартиры Карташова записку. Дальше все по схеме: не знаю, не помню, не видел. При таком раскладе ему и вменить-то нечего, если бы он хоть говорил то же самое, что и Карташову, мол, воровать пришел, можно было бы обвинить его в покушении на кражу с проникновением в жилище.
