Следующая мысль, пришедшая в голову Градову, была о том, а так ли сложна и неразрешима проблема, как кажется? Может, ну ее совсем? Пусть себе никак не решается, ничем особенно ужасным это ему не грозит. Еще несколько минут напряженных размышлений привели Сергея Александровича к неутешительному выводу о том, что ареста и тюрьмы не миновать. Дядя Коля, конечно, преданный пес, но от этого не легче. Что он может в своей бесконечной преданности сделать при своем-то скудноватом умишке? Вариант первый: замкнуться в гордом молчании и никаких показаний не давать.
"
"Но для сыскарей с Петровки молчание — знак согласия с выдвинутыми обвинениями. Их видом оскорбленной невинности не проведешь. Раз молчишь — значит, боишься давать показания, раз боишься говорить — значит, есть что скрывать. Или кого покрывать. Вариант второй: дядя Коля придумывает ловкое вранье, при котором берет на себя всю вину, а Градов ко всему этому вообще ни малейшего отношения не имеет. Это было бы идеально, но беда вся в том, что туповатый, хотя и старательный, Николай просто не в состоянии придумать такое ловкое, ладно скроенное и крепко сшитое вранье.
Так что на этот вариант надежды нет. Третье: Фистин, сука подзаборная, падла, добра не помнящая, в первую же секунду выложит все, что знает про Градова. Ну, тут уж все ясно и двух мнений быть не может.
Выходило по здравом размышлении, что из трех возможных вариантов реальны только два, и оба они ведут к аресту и суду. Так, с этим тоже все понятно.
Но может быть, арест и суд — это не так страшно? Может быть, это можно пережить?
Сергей Александрович Градов знал твердо, что ни камеру, ни зону он не перенесет.
Это даже не обсуждалось. Первый звоночек прозвенел, когда его, одиннадцатилетнего, впервые отправили в подмосковный пионерский лагерь. Лагерь был по тем временам хороший, один из лучших, для детей московской партийной элиты, и добиться путевки было не так-то просто даже для Сережиного отца. В первый же день зайдя в лагерный туалет, Сережа увидел загаженное нечистотами «очко», вдохнул смешанный запах хлорки, мочи и фекалий, и его вырвало.
Когда терпеть нужду не было больше сил, он повторил попытку, но все обернулось еще хуже: его не только рвало, он еще и обмочился. Каждая минута пребывания в пионерском лагере превратилась для мальчика в пытку, ребята смеялись над ним, дразнили «зассанцем», несколько раз устраивали ему «темную». Сережа не мог есть, отвратительный запах туалета преследовал его повсюду, даже в столовой, его постоянно мутило.
