И понял, что тем же самым они связали руки и Насте. Так быстро, как позволяло здоровье, он добрался до сержанта, несшего вахту у входа в городскую прокуратуру, и, не спрашивая разрешения, пододвинул к себе телефонный аппарат.
— Паша? Где Ларцев?
— В тюрьме, у него сегодня два допроса.
— Найди его, Паша, кровь из носу, найди немедленно.
— Ты где ходишь, между прочим? — язвительно спросил Жерехов. — Обещал быть через полчаса. Не забыл, что тебя Морозов дожидается?
— Забыл. Я уже выхожу, на крыльце стою. Он у тебя в кабинете?
— Пошел сигарет купить.
— Ты извинись за меня, Пашенька, пусть еще немного подождет. Я, честное слово, уже иду.
Путь от прокуратуры до Петровки был недолгим, а полковник Гордеев очень старался идти побыстрее. Но он все равно опоздал.
Глава четырнадцатая
Настя сняла халат и надела джинсы и строгий черный свитер.
— Ты чего? — удивился Леша. — Ждешь кого-нибудь?
— С мыслями собираюсь, — коротко ответила она и ушла в ванную.
В ванной она долго и тщательно расчесывала волосы, потом собрала их в тугой узел на затылке и закрепила шпильками.
Внимательно всматриваясь в свое отражение, достала из висящего на стене зеркального шкафчика несколько коробочек с гримом.
«Я злая, жесткая, суровая, наглая, уверенная в себе, холодная, расчетливая стерва», — повторяла она, прикасаясь к лицу едва заметными движениями широких и тонких кисточек. Работа была кропотливая и сложная, и к тому времени, когда лицо было «сделано», произносимые заклинания возымели эффект. Теперь из зеркала на Настю глядела строгая, холодная женщина, глаза которой не знали слез, сердце — жалости, а ум — сомнений.
"
"Она еще немного постояла в ванной, потом осторожно прошла в комнату, стараясь, чтобы Леша не увидел ее лица, и встала перед большим, в полный рост, зеркалом. Плечи расправить, спина прямая, подбородок вздернут, все тело — как натянутая струна. Она закрыла глаза, стараясь отключиться от зрительного образа и привести себя в соответствующее душевное состояние. «Люди — грязь, и во имя собственного благополучия ими можно пренебречь.
Я не хочу, чтобы обезумевший от горя Ларцев застрелил меня и Чистякова, поэтому я готова предать всех и вся, лишь бы остаться в живых. Мне наплевать на его дочку, но я понимаю, что если с ней что-нибудь случится, мне не жить. Я спасаю себя. И дело я имею только с самым главным, а все эти ларцевы, гордеевы, ольшанские и прочие — такая же шушера, как и те пацаны, которые стерегут меня на лестнице и в подъезде.
