У них деньги, люди, оружие, автомобили с мощными движками, техника новейшая, а у нас — следственный чемодан послевоенного образца, эксперты-самоучки, денег на бензин нет. Да что я вам рассказываю, будто сами не знаете! В войне всегда есть надежда на силы ООН, которые помогут, если уж совсем невмоготу станет. А нам кто поможет? Миротворческий батальон авторитетнейших паханов? Нет, Константин Михайлович, мы с вами, к сожалению, не воюем. Мы из последних сил обороняемся, пытаясь сохранить жалкие остатки того, что раньше называлось профессиональной гордостью и честью.
Ольшанский задумчиво глядел на Гордеева, в глубине души соглашаясь с ним, но не желая развивать опасную тему. Еще немного, и придется, может быть, говорить о Ларцеве. Знает полковник правду или нет? Лучше не рисковать.
— Как вы думаете, ваш спектакль сработает? — постарался он уйти в сторону.
— Хотел бы надеяться.
Гордеев грузно опустился на стул, щелкнул замками «дипломата», вытащил тюбик валидола и сунул таблетку под язык.
— Расклеился я что-то в последнее время, — устало пожаловался он.
— Дня не проходит, чтобы сердце не прихватывало. Что касается Анастасии, то я рассчитываю только на то, что она тоже пальцы загибала, как и вы. Больше мы ничего сделать не можем, ни помочь ей, ни подсказать. Сообразит — честь ей и хвала, а нет — так нет.
— Допустим, она сообразит. Каких действий вы от нее ожидаете?
Колобок недоуменно воззрился на следователя, продолжая машинально потирать левую сторону груди.
— Константин Михайлович, может, вы не поняли, что такое моя Анастасия? Она тем и отличается от всех остальных, что ее поступки непредсказуемы.
Ожидать от нее чего-либо, кроме конечного результата, — пустое дело. Результат она даст, если это в принципе возможно, но как она будет это делать — одному Богу известно. Мой Коротков говорит, что у нее голова непонятно как устроена.
— Вы просто рабовладелец какой-то! — расхохотался Ольшанский, снимая очки. — Моя Анастасия, мой Коротков. А все другие сотрудники тоже ваши или только эти двое?
— Вы напрасно смеетесь, — очень серьезно возразил Гордеев.
— Они все мои, они — мои дети, которых я обязан воспитывать и защищать, что бы ни случилось. Ни один из них, вы слышите, ни один ни разу не был на «ковре» у начальства, потому что за все их промахи и ошибки отдувался я. Сам ходил, скандалил, уговаривал, доказывал, просил. Я для моих ребят — каменная стена, за которой они могут спокойно работать, не тратя время и нервную энергию на начальственные выволочки.
