Возникшую между ними было легкую напряженность разбил прозвучавший громче обычного в повисшей неловкой тишине звонок смартфона.
– Да, – ответила Глаша.
– Глашенька, – спросила Зина Осиповна, – вы там закончили с товарищем капитаном?
– Мы закончили? – обратилась Глаша к Юрию.
– Десять минут, – словно извиняясь, развел тот руками. – Запишу показания, подпишешь, и все.
– Десять минут, – сообщила Глаша Зине Осиповне.
– Тогда потом зайди к Тихону Анатольевичу, он просил.
– Не загоняйся, Глаш, – примирительно произнес Лепин, – это нормально для мента задавать неприятные вопросы, подозревать, выспрашивать, высматривать.
– Не буду, – кивнула, соглашаясь, Глафира и поторопила: – Давай поскорей заканчивать.
Тихон Анатольевич, скрестив руки на груди, стоял у окна, задумчиво глядя на улицу, не оторвавшись от созерцания только ему ведомой картины, даже тогда, когда, коротко стукнув, в кабинет вошла Глафира.
– Вы как, Тихон Анатольевич? – спросила она, не став церемониться с его отстраненной задумчивостью.
– Плохо, Глаша.
Никак не могу осознать, что ее… – Он немного помолчал и таки выдавил из себя: – …Что ее нет. Это кажется полным, совершенно невозможным абсурдом. – Посмотрел задумчиво на Глафиру и вдруг спросил с явно читаемой ноткой упрека в чуть дрожащем голосе: – А ты, Глаша? Неужели ты настолько сильно ее не любила, так обижалась на нее, что даже не ужаснулась, увидев убитой? Не пожалела?
Глаша не ответила, стояла и смотрела ему в лицо. Молча. И думала – что это? Великолепная игра большого актера или истинная скорбь, смятение и растерянность от внезапно обрушившегося горя?
– Прости, – неожиданно извинился Грановский и устало потер лоб.
– Это я от горя и невозможности осознать ее смерть на тебя нападаю.
Глафира снова не ответила. Всем в театре давно было известно, что последние два года отношения Грановского с женой совершенно разладились, актеры почти открыто поговаривали, будто у худрука есть любовница не из театральных кругов, а у Элеоноры тайный любовник, ее давний поклонник, но все это относилось к сплетням-домыслам и совершенно не задевало сферу интересов Глафиры, поэтому в их суть она не вникала.
Но то, что между супругами не было прежней теплоты и доверия, она для себя отметила давно, а что между ними на самом деле происходит, вот уж точно ее совершенно не касалось."
"– Вот так-то, – эмоционально произнес Грановский, прошел и сел в кресло за свой стол. – Я в растерянности и недоумении, сам не знаю, что говорю. – Он в сердцах махнул рукой.
