Маленькая прижимает подбородок к груди, и лукаво смотрит на меня исподлобья. Стесняется. Хлопает длинными ресницами, но ничего не говорит.
Сколько ей? Получается, не больше двух с половиной лет… Она маленькая, худенькая и настолько милая, что, кажется с этой девочкой не сможет сравниться ни один другой ребенок.
Я тяну к дочери ладонь, но она только сильнее зажимается, но при этом не перестает едва заметно улыбаться.
Мне же хочется схватить ее на руки. Прижать. Крепко так прижать. Узнать, как она пахнет. Какая она на ощупь.
– Я твой папа, – как-то само собой вырывается у меня, хотя сам не знаю чего ожидаю от этого признания.
Малышка поднимает голову на Галину Степановну.
– Бабушка?! Папа Антон, – непонимающе произносит она тоненьким детским голоском.
– Дядя просто шутит, солнышко, – женщина подхватывает внучку на руки и прижимает к себе, а та укладывает голову ей на плечо. Потом снова поднимает, чтобы опять посмотреть на меня.
Лучистый открытый взгляд не сможет оставить равнодушным никого.
Дочь похожа на меня, но взгляд Сашин. Такой же притягательный, в саму душу смотрящий.
– А нам пора уходить. Пойдем? – продолжает Галина Степановна, она с обожанием смотрит на девочку, наигранно улыбаясь.
– Вы никуда не уйдете с моим ребенком! – заявляю я.
– Этот ребенок не твой, Руслан. Никогда твоим не был и никогда не будет, – откликается женщина. – Если надумаешь что-то сделать, то я обращусь в полицию.
Хм. В полицию она обратится! Будто не знает, как просто сейчас установить отцовство.
А в нашем случае даже экспертизу можно не делать. Но я решаю не лезть на рожон. Только спрашиваю:
– Почему не рассказали?
– О чем? – Степановна делает вид, что не понимает.
– Почему не рассказали мне о дочери?
– А ты бы стал слушать?! – ухмыляется она. – Да я бы и сейчас тебе ее не показывала, будь моя воля! Саша не хотела иметь с тобой ничего общего. Нам от тебя ничего было не нужно. И сейчас не нужно тоже. Послушай, не порти Саше жизнь. Я прошу тебя по-человечески, Руслан! Я не хочу, чтобы все повторилось, – губы Галины Степановны начинают дрожать на последних словах, в глазах появляются слезы.
– Бабушка, – говорит девочка, обнимая тонкими ручками шею женщины.
На меня вдруг находит озарение. Саша бы не стала прятать дочь, будь она корыстной и беспринципной. На моих доходах можно было бы здорово нажиться, обеспечить себя безбедным существованием и не драить унитазы в этой глуши, не жить в стареньком деревенском доме.
