Правда, даже прежде чем раскрыть его, вдруг спросила:
– Мадемуазель Тальянова, а кто будет заставлять нас учить спряжение глаголов, когда вы выйдете замуж?
Вслед за Мари все трое мальчишек вскинули на меня головы – не иначе как грустили об уходе любимой учительницы.
– Я уже думала об этом, – призналась я. – Надеюсь, что моя подруга, тоже окончившая Смольный институт, мадемуазель Торшина, согласится занять это место.
К слову, я уже написала Татьяне Торшиной, и со дня на день ожидала ее ответа. Девушкой она являлась очень амбициозной – круглая отличница с железным характером.
И планы на жизнь у нее были поистине наполеоновские: минимум она рассчитывала стать в будущем начальницей Смольного, а максимум – полностью ликвидировать неграмотность среди крестьянских детей. Однако сперва, считала она, ей следует пару-тройку лет побыть простой учительницей, чтобы набраться опыта.
Опыт в семье Полесовых, я уверена, она оценит, поскольку после этих детей ее уже вряд ли что-то удивит или испугает.
– Надеюсь, мадемуазель Торшина так же мила, как и вы? – сделала сомнительный комплимент Мари.
– О нет, мадемуазель Торшина гораздо менее мила, – пообещала я в ответ. – Далеко не все наши преподаватели осмеливались спорить с нею.
Разумеется, я несколько преувеличила в разговоре с детьми железный характер своей подруги: Татьяна слишком благоразумна, чтобы браться спорить с учителями. Еще у нее было трое младших братьев, так что с детьми она ладила всегда, а главное – действительно любила с ними заниматься.
Думаю, она и правда сумеет найти общий язык с младшими Полесовыми.
– А она хотя бы английский знает? – хмурясь, спросил Конни.
– Не только английский, но еще и итальянский – в отличие от меня.
– Лучше бы она японский знала, – заметила Мари.
– Судя по вашим переводам Басё, японскому вы сами сможете ее научить.
Мари молчала, делая вид, что учит спряжение глаголов. Но все же выдала:
– Не думайте, что ваша грубая лесть меня растрогает. – Потом бросила на меня короткий взгляд и добавила: – Но все равно спасибо.
Я молча улыбнулась. Готова спорить, что Мари где-то очень глубоко в душе жалела, что я оставляю место гувернантки, хотя вряд ли у нее хватит духу признаться. И впрямь обидно, что мы не научились ладить еще три месяца назад.
– Меня учил японскому господин Танака. Танака-сэнсэй[53], как я звала его, – продолжила вдруг Мари. – Сколько я его помню, он всегда жил при нас – кажется, еще со времен моего дедушки.
