С большим неудовольствием я следила, как Марго делано неловко замешкалась в дверях, как «нечаянно» уронила перчатку перед самым носом Ильицкого и как лепетала на французском слова благодарности, когда Ильицкий ей эту перчатку подал. Евгений отвечал ей при этом тоже на французском – причем неожиданно хорошем французском.
– Ах, Лиди, дорогуша… – пропела Марго, уже заперев за ними дверь, но еще поглядывая с мечтательной улыбкой на кого-то через окно, – что ни говори, а все-таки в русских мужчинах есть что-то такое!.
. Люблю Россию более всего именно из-за русских мужчин! – она легкомысленно расхохоталась.
– Именно у этого русского мужчины через неделю свадьба, – сказала я.
Я думала, что скажу это легко и небрежно, однако – неожиданно для меня самой – голос с головой выдал бурлящую во мне ревность. Марго же удивленно вскинула на меня глаза, поняв, разумеется, все, и ответила лишь:
– Да? – потом подмигнула и добавила: – Хороший выбор.
Будто речь шла о шляпке или духах.
– Ах, Лиди, Лиди… – Марго вихрем пронеслась в подсобку, где обычно снимала пальто и поправляла прическу, и оттуда продолжала вздыхать.
– А я никогда не умела выбирать мужчин – все мои беды из-за этого. В первый раз я влюбилась в семнадцать лет и, представь себе, в революционера! Чудный мальчик из верхушки французского революционного правительства[50]: ах, какие изумительные у него были синие глаза и как пламенно он произносил свои революционные речи! – Марго выглянула ко мне из-за двери и заговорщически поделилась: – Даже не знаю, во что я была влюблена больше – в глаза или в речи.
Я слушала ее, опустив взгляд и смущенно улыбаясь. Марго вообще-то не часто делилась со мной сокровенным – в шпионской среде это, кажется, не принято, – но иногда она совсем забывалась, как сейчас, и становилась истинной француженкой: болтливой, безудержной и раскрепощенной до неприличия.
– Ну а потом Коммуну подавили, мальчика моего расстреляли, – продолжала Марго тем же бодрым тоном, – ну и меня вместе с ним… почти что расстреляли.
Вытащил меня один добрый человек – связи он имел и как-то все уладил.
Марго, уже приведя себя в порядок, вышла ко мне и устало опустилась в кресло в углу. Голос ее тоже как-то резко потускнел:
– Тогда-то я, конечно, рада была до беспамятства, что уцелела… – Она надолго замолчала. А после, напряженно глядя в угол комнаты, продолжила: – Я с малолетства, еще до того, как мальчика этого революционного встретила, работала поломойкой у одного изобретателя.
