Но перейти к исполнению задуманного я так и не сумела: мысли были скованы жестоким первобытным страхом – страхом, что моя жизнь сейчас оборвется и не будет уже ничего.
Или что оборвется его жизнь – и тоже ничего уже не будет.
Ржали кони, карета ходила ходуном, принимая на себя пули, билось его сердце – каждый удар как последний.
Я так и не сумела уловить момент, когда именно выстрелы прекратились и все стихло. Просто почувствовала, что Ильицкий пошевелился и попытался поднять голову – я вцепилась в его плечо еще отчаянней.
Как будто он не понимает, что по ту сторону кареты просто перезаряжают барабаны! А потом я догадалась вдруг, что когда барабаны будут перезаряжены, этот человек в телогрейке обойдет карету – ведь убивать нас со стороны двери гораздо удобнее.
– Женя, Женя!.. – в ужасе зашептала я, прижимаясь к нему еще сильнее, потому что он явно собирался меня оставить.
– Лежи тихо! – ответил он, высвобождаясь из моих рук.
Молниеносным движением он вскочил на ноги, и я успела отметить, что из-за полы сюртука он выхватил револьвер.
А в следующее мгновение Ильицкий выпрыгнул из кареты – раздался выстрел. Я сжалась, но увидела, что стрелял именно Евгений, а после помчался прочь, стреляя на бегу еще несколько раз.
Я же осталась лежать тихо, как он велел."
"И только теперь подумала, есть ли рядом кто-то живой? Кошкин, Катя, кучер… и подумала еще, что если бы не Евгений, то я лежала бы на этом полу сейчас мертвой. Первая пуля вошла в дерево ровно в том месте, где сидела я. От этой мысли мне сделалось по-настоящему дурно, и я суеверно попыталась отползти оттуда, где лежала.
Тогда я увидела в противоположном углу кареты Катю.
У нее было перебито горло, и темная кровь обильно выливалась на платье и мои руки, которыми я, мигом подскочив, пыталась зажать рану. Но кожа была скользкой от крови, а рана настолько большой и рваной, что у меня ничего не выходило. Хотелось кричать и беситься от собственной слабости.
А потом ее взгляд начал медленно стекленеть, и я буквально видела, как жизнь вместе со слабеющими толчками крови уходит из нее.
В последней отчаянной попытке сделать хоть что-то я отбросила подол Катиного платья и с невесть откуда взявшимися силами одним движением оторвала порядочный кусок ее нижней юбки, скомкав его и наконец зажав эту невероятно огромную рану на шее.
– Кто?! Ты же знаешь, кто стрелял! Говори! – орала я сквозь слезы, видя, что она еще жива.
Впрочем, я не осознавала тогда, что перешла на французский.
