Я уже знала, что, помимо лошадей, там поселили спаниеля, а за ужином Ильицкий обмолвился, что прогуляется с ним перед сном, – в момент, когда Женя вернется с прогулки, я и рассчитывала его застать.
Ждать, однако, пришлось долго – я успела пригреться и задремать на каком-то ящике, привалившись боком к огромному вороху сена. Проснулась оттого, что услышала лай неугомонной собаки. Опасаясь, что за Ильицким может кто-нибудь увязаться, я сорвалась со своего ящика и живо укрылась за кучей сена.
– Будешь спать здесь, чудовище.
Я вздрогнула, не сразу догадавшись, что он сказал это спаниелю. Не удержавшись, выглянула из своего укрытия, чтобы полюбоваться Ильицким, покуда он меня не видит: Женя, сняв сюртук, стоял спиною ко мне и устраивал собаке подстилку из соломы. Все-таки до чего хорошо он был сложен, и как ему шла эта стрижка, и как красиво белая сорочка оттеняла смуглую кожу…
Я полагала, что Ильицкий о моем присутствии не подозревает, однако он вдруг обернулся, безошибочно найдя меня взглядом.
– С твоей стороны безрассудно было приходить сюда одной.
– От романтично-благодушного его настроения, бывшего за ужином, не осталось и следа. Он глядел на меня и снова хмурил брови.
– Знаю… – Я поднялась на ноги, робея. – Но я всецело доверяю тебе – ты никогда не сделаешь мне дурного. Ведь так?
Он усмехнулся свысока, дабы я поняла, сколь сильно ошибаюсь. Только глаза его, стремительно теплеющие, выдавали его с головой. Выдавали настолько, что я решилась подойти и взять его за руку.
– Еще я хотела сказать… – произнесла я негромко, вкладывая в это прикосновение всю нежность, на которую была способна, – что тоже тебя люблю.
– Тоже? – Ильицкий изогнул бровь.
– Тоже. И выйду за тебя замуж… если ты еще не передумал, конечно.
Сказав это, я особенно остро почувствовала свою беззащитность перед Ильицким, ведь вполне в его характере теперь, когда он точно знает о моих чувствах, в полной мере показать его власть надо мною. Пустить в ход его шутки, которые хоть и были шутками, но все же обижали меня порой.
Но таков он есть, и я люблю его именно таким.
Решив так, я была очень удивлена, что Ильицкий ничего не сказал. Совсем ничего. Лишь по-хозяйски взял мое лицо за подбородок, наклонился и поцеловал мои губы. А я обняла его – неловко, но чувствуя, как на душе становится спокойно, мирно. Зато в голове – пусто и весело. Я и впрямь была до неприличия счастлива в тот момент и безрассудна настолько, что сама увлекла Женю все на ту же кучу сена.
