— Т-т-т-ы чего? — начинает заикаться Макс.
— О детях вспомнил? Все твои дети, говнопапашка, поедут в детдом. И это твоя вина. Твоя и женушки алкоголички. Молодцы, вы не только травили нас, вы еще и человека не побоялись убить. Жри ложкой последствия своих поступков. Для тебя галимое бабло оказалось важнее нашей дружбы, моего доверия. И пусть бы вы уничтожали меня, но позарились на святое — ребенка! Я сделаю все, чтобы ты захлебнулся в собственном дерьме, не сомневайся, — отключаюсь, понимая, если сейчас не успокоюсь, у меня случится инфаркт.
Я настолько завожусь, что становится плохо.
Ненавижу ублюдков. И себя ненавижу. Мне тоже предстоит жрать последствия своего банкета, искупать вину перед Златой и разбираться со всем, что творится в нашей жизни. Одно знаю точно — хочу, чтобы моя жена и Рита были счастливы. Пусть даже без меня. А уродов, которые посмели посягать на их жизнь — накажу.
Глава 40. Злата
Еду домой и меня колотит. Что сказать Платону? Как поговорить?
Моя душа разрывается от боли после визита Риммы.
Я ненавижу Плата. Изменщик. Предатель. Подлец.
И люблю. Господи, как же вырвать из сердца чувства к нему?
Открываю ключом дверь и захожу в дом.
Платон в кресле, пьет виски. Лицо у него осунувшееся, вижу усталость и обречённость, от которой сжимается сердце.
— Привет, — произношу тихо.
Муж ставит стакан на журнальный столик, поворачивается и отвечает:
— Здравствуй.
— Где Рита? Я приехала ее забрать.
— Она с Лелей, смотрит мультики, через двадцать минут приедет Оля, курсы английского, — спокойно отвечает.
— Знаю, я подожду."
"— Как себя чувствуешь? — поднимается и направляется ко мне. Я дергаюсь в сторону. Не могу разрешить к себе прикасаться, боюсь дать волю чувствам.
— Пожалуйста, не подходи. Я не готова, не стоит, — дрожащий голос выдает мою нервозность. Еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Очень хочется обнять Платона и одновременно больно ударить. Бить так, чтобы ощутил ту боль, которую я сейчас испытываю. Глупо, конечно, ведь понимаю, что никогда в жизни не стану на него набрасываться, потому что физическое наказание не заменит моральных мучений.
Мне настолько плохо, что еле дышу.
Платон рядом. Такой родной, мой и в то же время совершенно чужой.
Он целовал ее, обнимал, говорил, наверное, люблю, — мысли сжирают мозг.
— Давай побеседуем, — глазами приглашает сесть на диван. — Открылось очень много информации, хочу поделиться.
— О чем? Не понимаю, — смотрю на него вопросительно.
