Только бы он не был запаролен…
Она облегченно выдохнула, увидев, что пароля нет.
Загрузилась фотография. Маринина – та же, что на портрете. «Каждый раз, беря в руки телефон, видеть собственное лицо, – свихнуться можно», – подумала Маша, у которой на заставке стояло зеленеющее дерево во весь экран, такое убедительное, что иногда ей казалось, будто она слышит шелест ветвей. Она открыла папку с видео. Штекер выпал из гнезда, и экран тотчас погас. Маша терпеливо повторила все заново.
Экран. Папка с фотографиями. Последним в этой папке, как она и ожидала, лежало видео.
Маша включила клавишу воспроизведения и замерла.
Они все были здесь. Все, кроме Климушкина, которого Марина не пригласила на день рождения. Изменилось бы что-нибудь, если бы Клим оказался в тот день среди них? Теперь уже не узнать.
– …будете свободны и счастливы! – Пронзительный голос Марины сквозь шум каких-то помех. – Я продаю дом.
– Кому продаешь?
Короткий некрасивый смешок.
– Вы их знаете, уже встречались. Корниловы будут вашими новыми соседями.
Прошу любить и жаловать!"
"Маша, замерев, смотрела за последними минутами жизни этой женщины. Когда Марина подняла стопку, ее охватило почти непреодолимое желание выключить телефон. Не смотреть, не узнавать. У нее тряслись руки, когда она нажала на паузу, и Марина замерла с вытянутой рукой.
Она сейчас увидит убийство.
Марина не смогла отказать себе в последнем капризе. Даже Беломестова, хорошо понявшая ее, недооценила степень ее ненависти и презрения к соседям, ее желания отомстить за вымышленные и непридуманные обиды.
Марина хотела насладиться каждой секундой своего праздника. Но охватить взглядом все вытянувшиеся физиономии невозможно, что-нибудь непременно будет упущено, проскользнет мимо фотоальбома памяти, который потом можно было бы перелистывать, заново переживая триумф.
И Марине пришло на ум простое решение.
Она закрепила телефон на полке и включила запись. Ее манера двигаться – «как актриса перед массовкой», сказала Беломестова, – была продиктована очевидным соображением: все гости должны были попасть на камеру.
Она одна могла позволить себе стоять спиной; остальных Марина вынудила повернуться к полке лицом, когда они следовали за ней. Не потерять ни крошки от сладкого пирога из их гнева, страха, растерянности, злости!
Марина выгнала бы их. Остановила запись. И пересматривала бы потом, раз за разом, хохоча над этими стариками, глупцами, чокнутыми. Беломестова уловила главное: это был спектакль одного актера.
