Они накрасили ему глаза, рот, нацепили этот чертов парик – и пошли меня пугать. Вика встала на колени, он забрался ей на спину. Окна в избе высоко, человеку обычного роста не достать.
– Нет, подожди…
– А курицу, – продолжала Маша, не дав себя перебить, – они зарубили, потому что она была больная и единственная из всех дала себя поймать. Та самая, которую мы с вами лечили, между прочим. От антибиотиков ей стало лучше, но потом опять расхворалась. Наверное, она сама скончалась бы. Но все равно ее жалко.
– Мариша, я не понял: отчего ты решила, что это сделали Бутковы? – ласково спросил Колыванов.
Она безошибочно узнала ноты, которые обычно появлялись в голосе старика, когда он обращался к Ксении. Он счел, что Маша не в себе.
– Им казалось, если меня напугать, я уеду из Таволги. Сбегу и перестану интересоваться Мариной. Так и произошло бы. Тем более Полина Ильинична тоже всячески склоняла меня к отъезду. Плохую погоду обещала! – Маша коротко рассмеялась. – Но я не смогла дозвониться до Татьяны, чтобы предупредить ее, и тогда они решили, что нужно проговорить угрозу более внятно.
Вот откуда курица.
Колыванов помотал головой и снял очки.
– Я ничего не понял, – решительно сказал он. – Мариша, это все как-то…
– Я не Мариша, – прервала его Маша.
Колыванов смутился.
– Да, прости, это стариковская склонность к уменьшительно-ласкательным именам… Я забыл, что ты не любишь…
– Я. Не. Марина, – раздельно проговорила Маша и тоже встала.
Они застыли друг напротив друга, разделенные двумя стульями: каждый держался за спинку своего.
«Словно дети, играющие в рыцарей», – подумала Маша.
– У меня с собой лекарства, – сказала она. – Помните, мы гуляли, и вам стало плохо, когда я сказала, что вы принимаете меня за другого человека? Я позвонила в «Скорую помощь», описала симптомы. Меня проинструктировали, чем можно снять приступ, пока мы будем ждать машину.
– К-какую машину? Господь с тобой, Ма…
Он осекся. В лице что-то дрогнуло.
– Ксения вас обожает, – сказала Маша. – Если с вами что-то случится, ей будет плохо.
Вы ее понимаете и любите. Вот бабушка ее любит, но не понимает. Беломестова понимает, но не любит. Хотя она по-своему привязана к ней, конечно… Но Ксения для нее – не живой человечек на тонких ножках, а что-то вроде символа. Символа возрождения Таволги. Смешно звучит, правда? Но где дети, там жизнь. Полина Ильинична делает все, чтобы Ксении здесь было хорошо, потому что с ней Таволга продлится. А вы – вы другое дело! Вы и любите ее, и понимаете.
