Я катался с горки сам. Папа не катался, ему нельзя.
Наткнувшись на взгляд Руслана, усаживаюсь на стул.
Две огромных пиццы на столе выглядят так, будто по ним прогулялся вандал. На нескольких кусках методично съедена колбаса и другие ингредиенты, что вызывает у меня улыбку.
– Хочешь чего-нибудь?
Разглаживаю ладонью мурашки, проступившие на руках.
След от его пальцев на моем плече до сих пор жжется, даже несмотря на то, что мою кожу выскоблили массажными перчатками.
– Я съем пиццу, – избегаю его взгляда.
– Мам, – звонко зовет Миша, продолжая смотреть на лежащий перед ним телефон. – А как я родился?
Это один из его любимых вопросов, на который у меня давно есть ответ.
– Я же говорила, ты родился в больнице, – двигаю к себе тарелку.
– Ну, да, – кивает сын. – А как?
Бросив взгляд на Руслана, вижу, как он растекается по спинке своего стула и весь превращается во внимание.
– Ты был у меня в животике, – говорю Мише. – Потом тебя оттуда достали.
– В больнице?
– Да.
Откусив пиццу, я жду дальнейших расспросов.
– Тебе было страшно? – спрашивает он. – В больнице.
– Мне было страшно, но твой дядя Саша испугался сильнее, – прячу улыбку, вспоминая тот день.
Мой брат отвез меня в больницу, и я всерьез опасалась, что он потеряет по дороге сознание.
– А где был папа?
Я отрываю глаза от ладони Чернышова, которую он положил на стол. Поднимаясь по его груди, достаю глазами до его лица и вижу на нем выражение терпеливого ожидания, будто ему бесконечно интересно, как я отвечу на вопрос нашего сына.
Голубые глаза въедаются в мои, и это ощущение беззвучного диалога колется под кожей.
Он был в командировке.
По крайней мере, через три дня он забрал нас оттуда сам.
Мы рассматривали нашего сына, как какого-то инопланетянина. Вместе. В его руках он был таким крошечным…
– Папа был на работе, – отвернувшись, я смотрю на Мишу.
– А… – задумчиво тянет сын. – Понятно. Я пить хочу…
На меня снисходит вселенское облегчение оттого, что он потерял интерес к поднятой теме.
"
"Дорога за окном машины похожа на темный тоннель, когда мы возвращаемся в город. С каждым километром во мне копится напряжение, и, глядя на сиденье прямо перед собой, в темноте салона терзаю глазами очертания плеч переднего пассажира.
Когда машина въезжает во двор нашей многоэтажки, я отстегиваю Мишу и отстегиваю собственный ремень безопасности.
Чернышов выходит из машины, оставив на сиденье куртку и черт знает как, умудрившись открыть свою дверь.
