— Мне нравятся твои волосы, и мне нравится, как они пахнут. Ну, что? Пойдем?
— Что-то уже не хочется… — признается Таня, медленно задирая вверх мою борцовку.
— Эээ, нет, милая. Так дело не пойдет, — смеюсь и с сожалением отстраняю ее ладошки. Таня тоже смеется.
В ее машине как всегда пахнет цветами, влажной землей и ее нежными духами. Я наощупь пристегиваюсь.
— Знаешь дорогу на Карловку?
— Мимо старого завода и складов?
— Ага, по объездной. Там, помнится, было красиво. Песчаный пляж, ивы до самой воды… Если ничего не поменялось — тебе понравится.
— С тобой мне понравится везде, — заверяет меня Таня и плавно трогается.
Некоторое время мы едем в молчании. Пока я не чувствую на языке острый вкус ее интереса:
— Спрашивай, — командую я и расслабленно откидываюсь на прохладный кожаный подголовник."
"— Эээ… От тебя ничего не скроешь, да? — ухмыляется Таня.
— Не-а. Абсолютно. Но мы в равных условиях — при желании ты точно так же можешь почувствовать и меня.
Таня никак не комментирует мои слова. Но я уверен, что они не вызвали в ней отторжения.
И это главное.
— Так что ты хотела узнать?
— Почему буддизм? — робко интересуется она после некоторой паузы.
— Хм… Мне близка эта философия. Знаешь, есть такой французский политолог Доминик Муази. В своей книге «Геополитика эмоций» он развивает идею о том, что существуют три базовые эмоции, управляющие миром. Это — страх, унижение и надежда. Западная культура — это культура страха. Запад боится всего на свете — массовой миграции, экстремизма и так далее… Они живут в постоянном страхе, в то время как исламский арабский мир существует в унижении.
Унижении от терроризма. И только в юго-восточной Азии — Индии, Китае, Корее балом правит культура надежды.
— Ты очень мудрый, Степан. Я…
— Не продолжай. Не надо! — бесцеремонно перебиваю Таню, понимая, что она снова запоет песню о своей недостойности. Злюсь от этого так, что скулы сводит. Не на нее злюсь. На мужчину, который втоптал в грязь ее чувство самоуважения.
— Смотри, какую черешню продают! — она вдруг резко меняет тему, бьет по тормозу и слишком резво сдает назад, — давай купим, а?
— Конечно.
Только я сам.
— Даже не сомневаюсь, — который раз за день Таня фыркает, и я почти вижу, как она закатывает глаза.
Да, я невыносим.
Выхожу из машины. Она послушно ждет, когда я открою ей дверь и ставшим привычным жестом берет меня за руку.
— Влево три метра, — шепчет мне на ухо.
Очевидно, на прилавке придорожной продавщицы находится не только черешня.
