Моя хмурость рассеялась, сменившись любопытством, затем удивлением, когда вихрь заметок встал на свои места и щелкнуло узнавание.
Она играла «Hammerklavier» Бетховена, одно из самых сложных произведений, когда-либо написанных для фортепиано. И она играла хорошо.
Холодный прилив шока выбил дыхание из моих легких.
Я редко слышал, чтобы «Hammerklavier» играли с заданной скоростью, и ошеломляющее осознание того, что Изабелла может превзойти даже опытных профессионалов, разрушило все сомнения, которые у меня могли быть по поводу ее поиска.
Я должен был увидеть это своими глазами.
После недолгого колебания я взялся за дверную ручку, повернул и шагнул внутрь.
ГЛАВА 3
Фортепианный зал был таким же величественным, как и любой другой в клубе, с роскошными портьерами, каскадом ниспадающими до пола из богатого бархата, и золотыми бра, мягко светящимися на фоне темно-розовых стен. Гордый Steinway grand стоял в центре сцены, его отполированные черные изгибы отливали серебром в лучах лунного света.
Перед ним, спиной ко мне, и ее пальцы летали по клавишам со скоростью, от которой у меня почти кружилась голова, сидела Изабелла. Она вступила в заключительную часть сонаты.
Громкая трель возвестила о начале первой темы, которая скручивалась, растягивалась и переворачивалась с ног на голову на протяжении следующих двухсот с чем-то тактов. Затем наступила тишина, перерыв перед тем, как зазвучала вторая тема хора.
Мягкий, завораживающий, исполненный достоинства…
Пока первая тема не ворвалась снова, ее стремительные ноты не пронеслись по более спокойному существованию ее преемника с такой силой, что вторая не могла не загнуться.
Две темы переплетались друг с другом, их темпераменты были диаметрально противоположны, но необъяснимо прекрасны, когда они соединялись, поднимаясь все выше и выше…
Затем погружение, грандиозный финал свободного падения, который сорвался со скалы в великолепном всплеске двойных трелей, параллельных гамм и скачущих октав.
На протяжении всего этого я стоял, застыв всем телом, а мой пульс бешено колотился от полной невозможности того, чему я был свидетелем.
Я уже играл эту сонату раньше. Десятки раз. Но ни разу это не звучало так. Финальная часть должна была быть пропитана печалью, эмоционально истощающие двадцать минут, которые заслужили скорбные оценки от комментаторов. И все же в руках Изабеллы это превратилось во что-то возвышающее, почти радостное.
Конечно, ее техника не была идеальной.
