Я могу порезать тебя, я могу сжечь тебя, я могу вырвать твои ногти, я могу разрезать тебе живот и посыпать рану солью. Я могу вырвать тебе зубы, я могу содомизировать тебя осколками стекла…
Женщина начала хныкать.
— Ш-ш-ш. — Кармаш поднял руку. — Дай мне закончить. Я хочу сказать, что на самом деле мне не хочется ничего этого делать. Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, я вполне согласен отпустить тебя, при условии, что ты исчезнешь на неделю или две, пока мои дела не будут завершены. Так что теперь мы знаем, где находимся.
Давай попробуем еще раз. Ты работаешь на Магдалину Лунный цветок?
— Да.
— Приходили ли к ней за последние пять дней темноволосый мужчина и рыжеволосая женщина?
— Да.
Кармаш улыбнулся. Он доставит Кальдара Мара Хелене на серебряном блюде. Это укрепит его положение и стряхнет Себастьяна с его удобного насеста.
— Где сейчас эти люди?
— Не знаю.
Кармаш нахмурился.
Слова женщины прозвучали торопливо.
— Я знаю только, что Магдалина заключила с ними какую-то сделку. Что-то связанное с Эдом Йонкером.
— Кто такой этот Эд Йонкер?
— Он проповедник.
— Проповедник?
— Да, ну типа этого. У него есть дом в Грани, большой Деревянный собор в лагере. Там он творит свою магию. Вот где должен быть ваш человек. Я могу показать вам, где это. Это недалеко, к северу отсюда.
— Как тебя зовут?
— Дженнифер.
— Ты очень хорошо справилась, Дженнифер. Сейчас я тебя опущу, и ты покажешь нам этот собор.
— И тогда я смогу уйти? — спросила она, и глаза ее наполнились слезами.
Забавно, как в отчаянные времена люди верят во что угодно.
— Да. А потом можешь уйти.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ДЕРЕВЯННЫЙ собор оказался большим и заполненным до краев. В толпе людей Одри должна была чувствовать себя в большей безопасности. Вору лучше всего прятаться в толпе, особенно в такой, как эта: хорошо одетой, ухоженной, с виду законопослушной и безупречной, за исключением того, что собрание создавало напряженную, странную атмосферу. С того момента, как люди Церкви Благословенных посадили людей в автобус, который довез их до Грани, прихожане были встревожены.
Теперь, когда они уселись на неудобные скамьи Деревянного собора, их волнение достигло точки кипения."
"В церкви был только один центральный проход, и для Одри было место у прохода. Люди проходили мимо нее, направляясь к своим местам, и беспокойство катилось с них, как пот. Они разговаривали друг с другом, но никаких продолжительных разговоров не возникало. Лица у них были изможденные, глаза затравленные.
