— К Зику, из салона «Соблазнительное искусство», — пожимаю плечами.
— Парень? — почти огрызается Гарретт, а его тело вибрирует от гнева. — Нет.
— Что? Почему? — спрашиваю я, уже разозлившись.
— Никто, кроме нас, не прикасается к тебе, — рычит Гарретт, и я смеюсь.
— Ревнуешь? — ухмыляюсь я.
Гарретт снова ухмыляется.
— Нет, другие убили бы его. Твоя татуировка действительно стоит его смерти?
Дизель тоже смеется, развалившись на диване рядом со мной.
— Он прав, я бы убил его, но посмотри татуировки Гарретта, он может закончить ее для тебя.
Он бил нам все татухи.
Гарретт замирает, когда я оживляюсь.
— Черт, правда? Они хороши! Ты сделаешь это?
— Нет, — огрызается Гарретт, скрежеща зубами и бросая свирепый взгляд на ухмыляющегося Дизеля.
— Что? Почему? Я не могу пойти к Зику, но ты не закончишь ее? — ору я.
Его голова медленно поворачивается, глаза темнеют.
— Я не буду добивать тебе ее, забудь об этом.
— Почему? Потому что я женщина, и тебе не хотелось бы опускаться до того, чтобы прикасаться ко мне?
Тыкаю я его носом.
— О, это будет хорошо, мне нужен попкорн, — бормочет Дизель, но я игнорирую его, уставившись на Гарретта, не отступая сейчас.
— Отвали, — предупреждает Гарретт.
Да, к черту все это. С меня хватит его истерик.
— В чем, собственно, твоя проблема? Боишься киски, или ты действительно настолько любишь заниматься самоедством и пышешь ненавистью, что можешь завести ее, только причинив кому-то боль?
В комнате воцарилась тишина, если не считать хлопков попкорна Дизеля на кухне.
— Уходи, сейчас же, — рычит Гарретт, его голос низкий и смертоносный. Его глаза горят тем же гневом, который я видела на ринге — он вне себя от гнева. Гарретт вступает на свою боевую территорию, а я его противник.
Разумнее всего было бы уйти и дать ему остыть. Так ли это? Нет, конечно, нет. Я никогда не говорила, что я блещу умом, и у меня в заднице застрял свербун, у которого явно большие яйца.
— Нет. Так это все, малыш Гарретт? Дело в твоей мамочке? Нет, держу пари, то была твоя подружка.
Что она сделала, обманула? О нет, бедный маленький Гарретт, но это не значит, что ты можешь обращаться со мной как с дерьмом, ты, большой засранец. Ты можешь сверлить меня взглядом и угрожать мне сколько угодно, но все знают правду. Ты хочешь меня, и ты ненавидишь себя за это.
Никто не обещал, что ты проживешь сотню лет, никто не гарантировал, что завтрашний день наступит, и я не верю в то, что стоит тратить время на то, чтобы хотеть что-то сказать или сделать.
