Меня хватило ровно на полчаса подсматривания в окно за тем, как она неуклюже обращается с молотком, гвоздями и досками. И без перчаток. На тридцать второй минуте не выдержал и вышел на улицу.
– Что ты делаешь?
– Будку.
– Для своего дружка Никитки? – это ж надо быть такое ляпнуть... И все-таки я редкостный долбоеб.
– Для собаки.
– А может, сразу приют построишь? Чего мелочиться?
– Когда самостоятельно разбогатею, обязательно построю. Это все, о чем ты хотел меня спросить?
– Отойди. Все равно дельного ничего не сделаешь.
Дай я.
– Ты даже не выслушал мою просьбу, а сейчас хочешь помочь?
– Хочу занять себя делом. Не более того. Иди в сарай и принеси мне перчатки. И сама надень. И только после этого бери доски.
Все-таки в том, что Берсеньев научил Машу послушанию – есть несомненный плюс. Как и в том, что в любой момент она может включить стерву. Неплохое комбо.
Никогда бы не подумал, что с таким упоением буду сооружать будку бездомышу, параллельно тащась от того, что Маша неотрывно наблюдает за мной, делая вид, что упорно перебирает гвозди.
– Знаешь, я думала будет неловко смотреть тебе в глаза после того, как твоя рука побывала у меня в трусах, – от произнесенной Машей фразы, я чуть не саданул молотком себе по пальцу. – Но нет, удивительным образом, мне ни капельки не стыдно. Как думаешь, это очень плохо? – перевожу взгляд на Машу.
– Нормально. Я, кстати, еще грудь твою трогал.
– Спасибо, что напомнил. Тебе понравилось, кстати? – а вот и просто Мария вернулась.
– Конечно, не понравилось, я со стояком остался. А грудь, да. Кто ж ее не любит трогать?
– Это так странно.
– Стояк?
– То, что мы говорим о таких вещах открыто. Мне даже нравится, как звучит это грубое слово.
Всему приходит конец. И моему мнимому равнодушию в ответ на Машину речь тоже. Когда она начинает произносить вслух по-разному слово «стояк», у меня начинается неконтролируемый хохот.
– Мне так нравится, когда ты улыбаешься. Почему ты делаешь это так редко?
– У меня зубы некрасивые, не то, что у тебя.
– У тебя некрасивая только борода, а с зубами полный порядок. Так почему не улыбаешься?
– Подай мне вот ту доску, – указываю взглядом на первую попавшуюся, дабы сменить тему.
– Тяжелый ты, Миша, – страдальческим голосом произносит Маша, театрально вздохнув. – Очень тяжелый.
– Для тебя точно сто пять килограмм тяжеловато.
– Миш?
– Хочешь меня ударить?
– Сейчас нет, иногда – да, – святая простота. – Расскажи мне что-нибудь о себе.
