Да что ж такое! Сегодня день такой – постоять на коленях?
– Мила! – сердито шепчу на нее, чтобы только не разбудить Федю, – Быстро встала!
– Прости меня, Кирилл, – всхлипывает девушка и не думает меня отпускать, – Я такая дура. Как я могла? Вот как я могла прийти к твоей жене и все рассказать? О чем я думала?
Кое-как вырываюсь из цепкого захвата тонких ручек и ставлю Милу на ноги.
– Успокойся! – трясу ее.
– Давай я поговорю с Олей? Скажу ей все, что ты попросишь? – девушка оживает и за секунду перестает плакать, – Я смогу убедить ее остаться с тобой.
Только не бросай нас.
– Села! – все же рявкаю и сам усаживаю девушку на стул.
Отчаянно хочется закурить, но нельзя.
Поэтому я с шумом отодвигаю соседний стул и сажусь напротив.
– Кирюш, я…, – начинает громко Мила, но я тут же цыкаю на нее, потому что из соседней комнаты раздаются кряхтения.
– А теперь, без слез и истерик, рассказывай все, – проговариваю сквозь зубы, – Зачем ты пошла к моей жене? Чего добивалась?!
– Я знаю все наши договоренности, – начинает девушка, – Знаю, что мне нельзя любить тебя, но я ничего не могу поделать с собой.
Ты появляешься здесь пару дней в неделю, а потом уходишь к ней! – все же она срывается на крик, вскакивая на ноги, – Ты ложишься с ней в одну кровать, ты целуешь ее, занимаешься сексом! Это все невыносимо, Кирилл!
– Прекрати! – пытаюсь убавить тон ее голоса, но Мила все же впадает в истерику и не обращает на меня никакого внимания.
Такое впервые, и я моментами теряюсь.
Мила всегда была рассудительной.
С первой нашей встречи, не считая туалета бара, она сама четко нарисовала границы.
Ей нужны были содержание и жилье, чтобы спокойно воспитывать сына и не переживать за его будущее. Взамен она не лезет к Ольге и не претендует на меня.
Но я был кретином, раз поверил.
– Это ты прекрати! – продолжает кричать девушка, не замечая плач в соседней комнате, – Чем она лучше меня? Вот чем? Я моложе, красивее, я лучше в постели, чем она! Твоя Ольга скоро старой бабкой станет, а я все еще…
Ударяю кулаком по столу, мгновенно затыкая ее, и ухожу в детскую, где напуганный Федя уже бьется в своей истерике.
Тут же беру его на руки и начинаю укачивать.
Сын долго не замолкает, кричит, что-то неразборчиво бормочет на своем детском языке, но спустя полчаса попыток мне удается его успокоить.
Смотрю на это невинное личико и понимаю, что я предал не только Ольгу. Под удар попал еще и ребенок, который не виноват, что у него такой отец.
