И если из этого ничего не получается, пусть останется невысказанным то, что мы оба знали, во что все могло бы вылиться». У меня больше не осталось надежды. Может, я смотрел в ответ, потому что мне больше нечего было терять. Я-бросаю-тебе-вызов-поцеловать-меня взгляд. Одновременно и требование, и побег.
— Ты делаешь вещи очень сложными для меня.
Имел ли он в виду наши взаимные пристальные взгляды?
Я не отступил, он тоже. Да, он говорил о них.
— Почему я делаю вещи сложнее?
Мое сердце билось слишком быстро, чтобы говорить связно.
Я покраснел, но не стыдился этого. «Позволь ему узнать, позволь ему».
— Потому что это будет очень неправильно.
— Будет?
Был ли это лучик надежды?
Он сел в траву, тут же лег на спину и закинул руки за голову, уставился в небо.
— Да, будет. Не буду притворяться, будто такое не приходило мне в голову.
— Думаю, я был бы последним, кто узнал об этом.
— Что ж, приходило… Так вот! Как ты думаешь, что происходит?"
"— Происходит?.. Ничего, — форма вопроса смущала меня, я взвесил каждое его слово еще раз.
— Ничего, — я смутно начал понимать намек, но вместе с тем он оставался слишком аморфным и легко мог исчезнуть от моего «ничего». Этим «ничего» я заполнял провисающую тишину. — Ничего.
— Понятно, — в конце концов, отозвался он. — Ты неверно это понял, друг мой, — очередной снисходительный упрек. — Если мое признание позволит тебе почувствовать себя лучше: я вынужден сдерживаться. Тебе это тоже хорошо знакомо.
— Лучшее, что я могу делать, — это притворяться, что мне без разницы.
— Мы знаем об этом уже достаточно много, — отрезал он сразу же.
Я был раздавлен. Все это время, относясь к нему пренебрежительно, я старался изобразить равнодушие. В саду, на балконе, на пляже. Он же видел меня насквозь и принимал это за капризы. Это могло стать настоящим руководством по первой уступке и дальнейшем преимуществе. Гамбит.
Его признание, казалось бы, открывшее все шлюзы между нами, на деле утопило все мои надежды. Что будет с нами дальше после этого? Что еще можно добавить? Чем обернется следующий раз, когда мы разыграем наши молчаливые партии без уверенности, что чужая холодность все еще притворство?
Мы выложили карты на стол, потому разговор превратился в пустую болтовню и быстро иссяк.
— Так значит, Моне приходил сюда рисовать.
— Я покажу тебе дома. У нас есть книга с восхитительными репродукциями картин, написанных в этих местах.
— Да, тебе придется мне ее показать.
Он играл роль покровительственного всепонимания.
