Ты научила меня, как двигаться дальше, как преодолеть свое прошлое и как жить. Я снова могу прикасаться.
Кто-то заржал.
Еще больше насмешек.
Возможно, мне следовало бы озаботиться раскрытием своего секрета миру, но я этого не сделал. Возвращение Фэрроу имело большее значение.
— Только что я пять часов ехал под дождем в дерьмовой арендованной машине и не остановился, меня не стошнило, я не остановился. Это все ты, Осьми. — Я повернулся лицом к другой половине толпы, прикрывая свои позиции. — Мне жаль, что я не заметил этого раньше.
Что не сделал тебя своим приоритетом сразу, как только встретил. Ты заслуживаешь гораздо большего.
Я крепче сжал микрофон. Мое зрение затуманилось. Я спал примерно шесть часов, которые растянулись на четыре дня.
— Помнишь, ты рассказывала мне о телефоне ""Лобстер""? Ты была права. У каждого есть любимое произведение искусства. Ты — мое.
Тишина.
Все люди на арене погрузились в абсолютное молчание.
Где, черт возьми, была Фэрроу?
Черт побери. Я сожгу все твои кредитки, Фрэнки.
— Простите? — Фехтовальщица постучала меня по плечу, переминаясь с ноги на ногу. Она поправляла кончик своего хвостика. — У нас сейчас матч.
— Отложи его.
— Но…
Я смотрел на нее, пока она не скрылась.
Оставшись один, я направился на другую половину стадиона, поправляя микрофон.
— Фэрроу, я пытался бороться с чарами, которые ты на меня наложила. Я лгал себе. Я лгал тебе. Жизнь беспорядочна. Любовь рискованна. А я был в полной безопасности в своем стерильном пузыре.
Мне было все равно, что передо мной безликая аудитория. Мне было все равно, что я изливаю свое сердце.
В этот раз мне нужно было быть смелым со своим сердцем.
Я втянул воздух.
— Я не хотел признавать, что не полностью контролирую себя. Но это правда. Это не так. — В доказательство я жестом показал на свое неопрятное состояние. — Я так неконтролируемо схожу с ума по тебе. С тех пор как я тебя встретил, не было ни одного дня, когда бы каждая секунда не была поглощена мыслями о тебе.
При моих словах один фехтовальщик из ряда соперников отступил назад.
Фэрроу.
Ее плечи затряслись, сотрясая всю фигуру. В своей форме она выглядела намного худее, такой маленькой, что я едва узнал ее.
Мне и в голову не приходило, что месяц душевных терзаний окажется для нее таким тяжелым. Даллас снова и снова уверяла меня, что она преуспевает.
Мое сердце опустилось в желудок. Вид ее слез вызвал во мне хаос.
Я подошел к ней и взял ее руку в перчатке.
