Они начинают спорить о палатках, а я пытаюсь заглянуть в групповой чат, в котором общается Малакай, но со своего места вижу только смайлики и мем, который прислал один из его друзей.
С ними довольно страшно разговаривать. Однажды я забрала его, когда он был пьян, и у них играла музыка в стиле хеви-метал, волосы были заколоты, а на лице красовался пирсинг.
Я стояла у подъезда в своей форме болельщицы, а они смотрели на меня так, будто это я не вписываюсь. Не так, как когда мы все были в школе, а они были изгоями.
Малакай ударил одного из своих друзей, который пытался флиртовать со мной в тот вечер, - теперь они все сторонятся меня, как заразы. Он может быть очень... жестоким.
Странно ли то, что мне нравится, когда он злится и избивает людей ради меня? Кроме Адама - он не сделал ничего плохого и был очень мил на наших свиданиях. Нервный, но милый. Я до сих пор не знаю, почему Малакай напал на него.
Как только мы установили обе палатки, развели между ними небольшой костер и организовали места для туалетов, мы греемся у огня, темнота опускается на нас, а звезды светят ярко.
Треск дров наполняет тишину. Мама накинула на плечи спальный мешок; она улыбается, глядя, как мы с Малакаем пытаемся и не можем поджарить зефир на огне.
Его бедро прижато к моему, и я так хорошо это чувствую. Интересно, видят ли это и наши родители? Но они ничего не говорят, если видят - просто болтают между собой, пока Малакай помогает выбрать самую большую зефирку и насаживает ее на конец палочки для меня.
— Кто хочет прогуляться? - спрашивает папа, и мама поднимает руку. — Пойдем. Думаю, у обрыва нам будет лучше видно звезды. Вы идете, дети?
Нам восемнадцать и девятнадцать, а он все еще называет нас детьми. Мы оба качаем головой.
Как только они скрываются из виду, Малакай достает сигареты и прикуривает одну - раздувает облако над нашими головами и опирается локтями на раздвинутые колени.
— Тебе не дам, так что не проси, - показывает он жест, когда видит, что я смотрю на сигарету между его губами.
— Я не хочу. Курить вредно, - говорю я, как будто он не курил последние два года. — Это все равно что платить за смерть.
Он беззвучно смеется и делает длинную затяжку.
Тишина, а затем, словно что-то переключается в нем, он отбрасывает полувыкуренную сигарету и встает. Я провожаю его взглядом, и он не дает мне ни секунды на размышление или движение, прежде чем хватает меня за руку и поднимает на ноги, увлекая к палатке, которую мы делим.
