Сш-тук!
Пролетев между двумя стражами, тяжелый клинок на палец вошел в деревянный брус ворот. Тут же подскочивший к нему Мишка в три движения расшатал и вынул оружие, вернув его обратно новому хозяину, который, в свою очередь, вновь подкинул его на руке.
— Хороший нож.
Все тот же сын оружничего осторожно взял протянутый ему клинок. А в руке у царевича появился новый: с неброской серебряной насечкой на рукояти, отливающий золотистым светом и коленцами хорошего булата… Подшагнув ближе к Колычеву, царственный отрок одним слитным движением вогнал уже свой подарок в старые и немного великоватые для нового «постояльца» ножны.
Незаметно для остальных улыбнулся, прижал указательный палец к губам и тут же отшагнул обратно, равнодушно бросив напоследок:
— Владей."
"На обратном пути к Теремному дворцу Дмитрий время от времени поглядывал на солнце, стараясь как можно точнее определить остаток свободного времени, а рядом с крыльцом и вовсе остановился в некотором сомнении, делая нелегкий выбор. На одной чаше весов лежал тяжеленный сундук из мореного дуба, для пущей надежности окованный железными полосами внахлест.
Большой и очень вместительный — как и остальные восемь, в коих надежно хранилась батюшкина либерея. К тому же этот сундук был единственным, который он не успел распотрошить. Другую же чашу придавливало тяжеленным свинцовым грузом собственное обещание, данное пятилетней Евдокии, — о том, что он навестит ее еще до полудня, побаловав очередной игрушкой-диковинкой. Покопаться в старых фолиантах, написанных еще до падения Константинополя, было очень заманчиво… Но сестра все же явно важнее! Ничуть не опечаленный очередным поручением Салтыков побежал в его покои, забирать результат почти трехнедельных усилий вначале царского токаря (вообще-то его основной специальностью было изготовление шахмат), затем ученика-иконописца, а любящий брат медленно зашагал к входу на женскую половину дворца.
По пути он нет-нет да и вспоминал, как в первый раз его допустили до книжных сокровищ, какой огонь бушевал в его груди — и как велико было разочарование.
Да, либерея была весьма большой — целых сто пятьдесят четыре книги самых разных размеров и толщины (дабы извлечь из сундуков некоторые инкунабулы, пришлось напрягаться сразу двум слугам), но! Из всего этого прабабкиного приданого[66] только двенадцать томов не были произведениями на различные церковные темы. И то: пара летописей Византии, с обязательным восхвалением мудрости и справедливости басилевсов из рода Палеологов.
