Сшдонн! Ссиюу-шихх!..
Словно легкую пушинку крутанув в руке тяжелую карабелу[45], боярин уложил ее на плечо, заученно-бездумным движением кисти отвернув от шеи тупую елмань[46]. Не менять же ему привычки из-за того, что в руке учебное оружие! Огладил короткую бородку, поглядел, как стоит мальчик, и одобрительно хмыкнул — похоже, его наука все же пошла тому впрок. Опять же из трех последних ударов царевич один отбил, а от двух смог (ну да, подыграл он ему чуток, подыграл!..) уклониться, а значит, не все так безнадежно, как думалось…
— Хорошо.
Теперь, Димитрий Иванович, поиграй-ка малость сабелькой. До первой испарины, а потом, как передохнешь, еще и с копьецом потрудимся.
Канышев мельком глянул на майское солнышко, определяя время, пару минут понаблюдал за учеником, усердно повторяющим весь невеликий набор уже освоенных ударов и обманных ухваток, после чего перевел взор на недавнее пополнение. Перевел и тут же тихо вздохнул — вот уж не было печали!..
— Резче замах, Петр! Ты плечом вот так!.
.
Ссшшии!
Тоненько свистнул распластанный воздух.
— Тогда и удар добре выйдет.
Единственный сын думного боярина и большого воеводы князя Горбатого-Шуйского понятливо кивнул, продолжая срубать изогнутой дубовой «саблей» тонкие ветки ивняка. Рядом с ним делал то же самое Тарх, сын вроде как опального окольничего Данилы Адашева. Впрочем, без всяких там «вроде» — хотя младшего брата некогда всесильного Алексея Адашева и спасли от скорой плахи былые заслуги (особенно был удачен его последний поход на крымчаков — ох и славно тогда их побили да пограбили!), но от двора был отлучен и отправлен на Ливонскую войну простым подручным воеводой.
А там ему отрядец дали — курам на смех! Потому как тремя сотнями поместной конницы ни напасть как следует, ни оборониться от ворога. С другой стороны… Раз сына до наследника допустили, значит, могут и простить?.. Разумеется, если Адашев не только выживет, но и каких-никаких побед себе добудет.
— Мягше, мягше отбивай, а то враз десницу себе отсушишь."
"Совет немного запоздал, потому как старшенький князя Ивана Мстиславского, девятилетний Федор, как раз страдальчески сморщился, пережидая ноющую боль в правой руке. Напротив него сверкал довольной улыбкой Андрей Шуйский, а его брат Василий увлеченно пытался достать своего тезку, а заодно и дальнего родственника Ваську Скопина-Шуйского. Ну и в самом углу небольшого дворика…
— А ну охолони!..
