Драгоценный фарфор, чья стоимость равна его же двойному весу в серебре — а зачастую и в золоте! Стекло листовое и посудное, большие зеркала, добрая сталь… Представив, как наполнится его казна, великий князь не удержался и вскочил на ноги, нервно заходив по кабинетной комнате. Полная казна — это скорое завершение строящихся засечных черт на границе с Большой ногайской ордой и крымчаками и начало сооружения новых. А также малых крепостиц и острогов для пограничных сторожей. Появится добрая земля для испомещения верных служилых людей — меньше будут угонять в полон черносошный люд, легче станет стеречь окраины державы.
Будет много хорошей стали — появится много добрых сабель, пищалей, фузей и крепких доспехов. А значит, битвы с литвинами и поляками будут забирать меньше православной крови! Да и воеводы перестанут постоянно жалиться, что вороги-де лучше вооружены и защищены. Одна мысль цепляла другую, разум десятками перебирал самые соблазнительные идеи, когда Иоанн Васильевич не выдержал и едва ли не бегом отправился в крестовую, молиться и успокаивать свой дух.
Сколько пролетело времени за этим занятием, он не считал, а личная челядь и ближные бояре беспокоить своего повелителя не осмелились, вполне разумно опасаясь вызвать на себя его гнев…
— Отец!
Что не осмелились сделать родовитые бояре — с легкостью сотворил юный наследник, буквально светящийся от радости и удовольствия, — а следом за ним в святая святых Теремного дворца, царский Кабинет, с заметной робостью и смущением ступил и его подручник, Мишка Салтыков.
— Батюшка?..
— Здесь я, Митя, здесь. Никак похвалиться пришел, разумник мой?
— Да!
Глядя, как его вечно сдержанный сын открыто улыбается, по-доброму усмехнулся и сам государь.
— Ну хвались.
Не дожидаясь иных понуканий, отпрыск оружничего поспешно положил на стол большой тряпичный сверток. Развязал несколько узлов, едва удерживаясь, чтобы не помочь себе зубами, разметал в стороны неказистую посконь…
— О как!"
"В унизанных перстнями пальцах появился первый лист новой бумаги.
Снежно-белый, плотный и одновременно гладкий, с удивительно ровными краями. А ко всему еще и гораздо прочнее обычного — ибо рвался гораздо хуже и с большей неохотой, чем привычная бумазея. Первый лист сменил второй, почти во всем повторяющий первый. Кроме нежно-лилового цвета. Третий отдавал зеленью, четвертый был явственного золотистого оттенка. Пятый опять был белым, зато в него узенькой дорожкой (по самому краешку) впечатались цветочные лепестки.
