Дальнейшие же воспоминания и вовсе понеслись вскачь, ввинчивая в голову тупую боль.
Вот Кассиан понимает, что опоздал и его дурное чувство трубит о том, что он облажался. Вот его зубастая форма мечется у ограды, рычит, роет землю когтями, пока рвутся магические цепи, привязывавшие его к поместью. Вот он уже стрелой мчится по следу своей некромантки, чувствуя каждой частичкой, что безбожно опаздывает. И это чувство отступает лишь, когда его ярость выплескивается на людей, пришедших за жизнью Медеи.
Момент расправы над врагами почти не отложился в памяти Кассиана — он словно берсерк потерял себя, и им двигала лишь цель уничтожить всех, кто хотел навредить его рыжей чародейке. В себя же его привёл крик боли Медеи, который быстрее прежнего обратил монстра в человека — в этот раз без особого труда и прошлого сумбура в мыслях теневая форма отступила, обещая вскоре снова вернуться.
Что было потом Кассиан помнил ещё хуже, чем битву. Он был уверен в одном — Медею спасти он успел, хоть при этом сам будто на костре побывал, что вообще-то мало его волновало.
Она жива и этого достаточно. Или же не совсем?
Хоть голова у Кассиана и раскалывалась, но он довольно быстро смог понять: дело не в магии, или какой-то связи — Медея была дорога ему. Именно ему, Кассиану — человеку с прошлым, которое предстояло вспомнить. Тут ему стало вдруг смешно. А ведь год назад здесь появилась магичка с точно такой же проблемой: с проклятьем, не помнившая себя и с трудом понимавшая, что происходит.
Слишком подозрительно для обычного совпадения…
Прокручивая все эти мысли в гудящей голове, Кассиан с трудом поднялся с постели. Чувствуя ужасную слабость он выдохнул, старательно воспроизводя ощущения, после которых его тело поглощала форма тёмного стража — свет в комнате на миг утратил свою яркость, тени повсюду зашевелились, а затем подобно змеям хлынули к босым ногам измученного мужчины. Слой за слоем тьма наращивала второй облик, пока на месте человека не оказался громадный волк с гривой и кошачьим хвостом.
В этот раз магия не вытолкнула Кассиана на улицу. Покинув поместье, он разорвал сковывающие его законы, отвоевывая себе право быть где угодно и когда угодно.
Однако теперь спальня казалась Кассиану слишком тесной — то стул отлетел от неловкого взмаха хвоста, то лапа случайно задела кровать, с обидной легкостью ломая каркас и распарывая матрац. Но принять такую форму ему было необходимо.
