Во внешности ее проскальзывало что-то цыганское – невысокая, ладная, грудастая и бедрастая, черные, впросинь кудри, смуглая кожа, горящие карие глаза, крупный яркий рот. Душилась сладкими, карамельными духами. Сначала показалась она Софье Михайловне нахальной и дерзкой, но потом они подружились, даже поведали друг другу по-бабьи про свою жизнь.
Жизнь у этой Флоры тоже не была посыпана сахарной пудрой. Зарплата крохотная, комната в коммуналке, одна тянет девчонку, а девчонка эта из бронхитов и соплей не вылезает. Флора старалась на больничном не сидеть, чтобы не терять в деньгах, и хилую свою болезненную Надюшку часто брала с собой на прием.
Софья Михайловна, естественно, не возражала. Наденька эта, тонкая былинка, сидела в торце Флориного стола тише воды ниже травы, рисовала свои картинки карандашом в блокнотике или книжке-раскраске. Иногда заходилась в густом влажном кашле, тогда Флора заливалась малиновой краской и цыкала на дочь. Софья Михайловна ее останавливала:
– Ну что вы, Флора, ей-богу! Ребенок же не виноват.
Наденька бледнела, пугаясь материнского злого окрика.
– Кашлять и родить нельзя погодить, верно, Наденька? – мягко успокаивала перепуганную девочку Софья Михайловна.
У Наденьки выступали крупные слезы на глазах. Матери она определенно боялась. Флора резко вскакивала со стула, выдергивала из ящика стола пачку сигарет и убегала в подвал-курилку. Софье Михайловне до слез было жалко тихую, спокойную, некапризную девочку. А Флора ею явно тяготилась, явно Наденька была ей обузой – ни одного ласкового слова, только окрики и попреки.
Девочка пуганая, вздрагивает от каждого стука в дверь. Софья Михайловна стала ей приносить гостинцы – то пирожное купит в кондитерской по дороге на работу, то пластмассового голыша в киоске у метро, то книжку – Наденька обожала сказки. Флора опять раздражалась:
– Что вы ее приучаете, Софья Михайловна? У нее все есть! Она ни в чем не нуждается.
– Ну при чем тут это, – одновременно обижалась и оправдывалась Софья Михайловна.
Флора эта была тот еще фрукт.
Все мечтала выйти замуж, а никак не складывалось. Охотников до ее сочной красоты находилось предостаточно, а вот замуж звать никто не спешил. Видимо, слишком бросалось в глаза это ее неистребимое желание – дотащить непременно до загса. Сама она, правда, объясняла эти неудачи по-своему:
– Комната у меня маленькая, узкая, темная. Соседей – восемь семей. Да и эта… – Она кивала подбородком на дочку, и злые слезы закипали в ее прекрасных и недобрых глазах.
