— И что случилось?
— Его мамочка узнала, что у меня мать мексиканка, и не захотела, чтобы ее светловолосый и голубоглазый ребенок испортил родословное древо семьи.
— Вы были помолвлены еще до того, как они познакомились с твоей семьей?
— Они видели моего отца и его вторую жену, а те вполне арийцы, очень нордического типа. Моя мачеха не любила, чтобы в доме висели фотографии матери, и потому они все были у меня в комнате. Я их не прятала, но так это восприняла моя несостоявшаяся свекровь. Самое смешное, что ее сын знал.
Я ему все рассказала. И это не имело значения, пока дорогая мамочка не пригрозила ему отлучением от денег семьи.
— Теперь я тебе сочувствую.
— Твоя история более жалостная.
— А мне от этого не лучше, — улыбнулся он.
Я улыбнулась в ответ, хотя никто из нас не был особо радостным.
— Великая вещь — любовь, правда?
— Ответ на свой вопрос ты получишь, когда увидишь в лупанарии Мику одновременно с Ричардом.
Я замотала головой:
— Мику я не люблю. То есть еще... то есть по-настоящему.
— Но, — сказал Рафаэль.
Я вздохнула:
— Но почти желаю, чтобы любила. Тогда не так больно было бы видеть Ричарда. Не знаю, как это будет сегодня — видеть его и знать, что он уже не мой.
— Наверное, так же, как для него — видеть тебя.
— От этих слов мне должно стать легче?
— Нет, просто это правда. Ты вспомни, что его заставили отрезать тебя от своей жизни. Он тебя любит, Анита, к добру или худу.
— Я его люблю, но я не дам ему убить Грегори. И не позволю, чтобы Сильвия заплатила жизнью за его глупость.
Не дам разрушить стаю ради каких-то идеалистических правил, на которые только он обращает внимание."
"— Если ты убьешь Джейкоба и его последователей без соизволения Ричарда, то он может оказаться вынужден бросить стаю против тебя и твоих леопардов. Если ты не ликои, не лупа, то он, оставив смерть своих волков безнаказанной, выкажет такую слабость, что с тем же успехом ты можешь дать Джейкобу его убить.
— Так какого черта мне делать?
— Не знаю.
Мерль засунул голову в машину:
— Там волки. Твои крысы их сдерживают, но волки нервничают. У них кончается терпение.
Я кивнула:
— И вообще глупо было бы не вылезать из машины.
Рафаэль сдвинулся на край, вышел, замялся, а потом протянул мне руку. В обычной ситуации я бы ее не взяла, но сегодня мы демонстрируем стиль и солидарность. И я вышла из машины, опираясь на руку царя крыс, как светская дама, только вот в наручных ножнах с двумя ножами.
