– Но… – растерялся Кирш, понижая голос. – Они по роду службы имеют право присутствовать при подобного рода мероприятиях.
– Попросите их выйти за дверь, и побыстрее, – внятно произнес Роман. – Иначе, боюсь, задержанному их присутствие не понравится. Ваше, кстати, тоже.
– Но ведь мы все равно услышим ваш разговор, – не желая гневить высоких гостей, заупрямился Кирш.
– Вы не поняли. Если вы останетесь здесь, разговор попросту не состоится. Так что выбирайте.
Немецкий Романа хоть и был далек от совершенства, но представители Совбеза прекрасно его поняли.
Они переглянулись, дружно поднялись и направились к выходу, демонстрируя качества, благодаря которым и попали на столь ответственные должности.
Кирш метнул в Романа укоризненный взгляд и поспешил за ними. Оба его помощника вышмыгнули следом. Таким образом, поле битвы осталось за Романом.
Он медленно прошелся вдоль стены, точно боксер перед поединком. Садиться за стол до появления Крохина не хотелось. Интересно было посмотреть, какое место тот выберет сам. Допрашиваемых всегда сажают так, чтобы они находились лицом к зеркалу, за которым стоят наблюдатели.
Естественно, Крохин об этом знал. И именно поэтому Роман хотел дать ему возможность выбора. Захочет он прятать лицо или чувствует себя настолько уверенно, что сам предпочтет сесть на место допрашиваемого? Станет ли говорить или выкинет какой-нибудь фокус? Потребует, чтобы его освободили, или попросит Романа составить ему компанию в камере?
Морозов почувствовал, что волнуется.
Плохо.
Он достал из пачки сигарету, помял ее в пальцах, но, так и не прикурив, положил обратно.
Дверь открылась. Вошел высокий широкоплечий человек в наручниках, улыбнулся:
– Ну, здорово, капитан.
– Здравствуй, Виктор.
– Ага, – обрадовался Крохин, – значит, я угадал. Ты все еще в капитанах.
– Все еще, – подтвердил Роман.
Некоторое время они внимательно изучали друг друга.
Роман отметил, что Крохин сильно возмужал. В свои тридцать с хвостиком он выглядел как сорокалетний мужчина. Волевые складки у рта, морщинки под глазами, глубокая складка на переносице.
Время его потрепало. Опять же, пластические операции не пошли впрок.
– Что, – подмигнул Крохин, – сильно я изменился?
– Есть немного.
– Жизнь тяжелая. А ты ничего. Все как мальчишка. И даже звание прежнее.
– Далось тебе мое звание, – проворчал Роман.
– Ну, так переживаю за товарища. Чем будешь на пенсии жить?
– Твоими молитвами.
– С меня станется, – расхохотался Крохин.
Он прошел к столу и уселся лицом к зеркалу.
