То, как она вытирала кровь смоченным шелковым шарфом или перетягивала ногу бинтом, было неожиданно для меня. Хотелось подбежать, встряхнуть ее и умолять об истерике, о громком крике или слезах.
Но слез не было, собственно, как и слов. Она прижалась ко мне так крепко, стараясь не задеть ногу, что я ощутил всю силу сковывающего её напряжения, тогда мне вновь стало страшно. Едва коснувшись моих губ, она вернулась в машину и выкинула в окно свой мобильный телефон.
— Нам пора. Я знаю отца, он не остановится…
Через пару часов нашего пути, Янка задремала, откинувшись в широком кресле, но даже тогда продолжала держаться за меня.
Тонкие пальцы крепко обхватили браслет моих часов, будто она боялась, что я могу выпутаться и исчезнуть, я же, наоборот, готов был на все, лишь бы уехать подальше. Лишь бы не видеть никого.
На рассвете мы въехали в деревню. Сбавил скорость, чтобы не разбудить еще спящих жителей. Остановился возле высоких деревянных ворот, моргнув фарами семь раз. Ворота заскрипели и распахнулись.
— Черт! Я уже начал переживать, — заспанный Сизый подбежал к машине, просовывая руку в окно.
— Черт! Как они тебя…
— Это я упал…
— Ага. Точно… Раза два?
— Я сам! — рявкнул, увидев, как Сизый намеревается поднять Янку на руки. — Отойди.
Не мог никому позволить этой роскоши. Не мог никому доверить, потому что ее безопасность стала моей целью, смыслом, единственно возможным вариантом! Смотрел на дрожащие ресницы, на подрагивающие губы и тепло растекалось по телу, заглушая боль. Бережно отнес ее в спальню на втором этаже и начал раздевать.
Впитывал ее тепло, стараясь насытиться чем-то настоящим, неподдельным. Тем, что нужно ценить! Стянув шелковые брюки, прошелся пальцами по обнаженной спине, ощущая каждый бугорок позвоночника, наслаждаясь нежностью прикосновений, когда дошел до тонкого шрама, разделяющего ее ягодицу на две половины, ощутил резкую боль в сердце. Как бы старался не думать об этом, каждый раз глядя на уродливо-рваную линию на идеальной коже, сжимался от злости.
— Нет, Кролик… Не юбилейный.
Их было не сорок девять, а пятьдесят. Ты была первым шрамом прямо на сердце. Твои голубые глаза, наполненные слезами… Ты мой первый шрам…
Мне было страшно ее разбудить, страшно дышать, чтобы не потревожить, потому что не готов был ответить на все вопросы. Молился, чтобы она спала как можно дольше. Черт! Еще восемь часов назад я был прикован к стулу и молился ощутить хоть каплю страха, но сердце было пустым. А теперь? Теперь я боялся всего.
