А нас они не трогают. Хотя зимой там оказалось слишком опасно даже для нас. Холодно очень. Но хуже всего, что солдатам в эту пору хорошо, когда все замерзает, — можно не бояться непогоды. Нас мало, чтобы в открытую с ними драться, вот и ушли на восток. И без ортарцев нелегко было: с одной стороны они, с другой — Тьма. Мы до холодов встречали тех, кто продолжал покидать Межгорье, и рассказывали про то, что их дальше ждет. Нам не верили, но некоторые проявляли осторожность — пускали вперед разведчиков, дожидаясь их с вестями.
Не дождавшись, уходили назад — умирать никому не хотелось. Нас становилось все больше и больше; к нам присоединились даже некоторые из уцелевших местных баронов — зиму мы провели в их замках. Много сил уходило на то, чтобы добывать себе пищу, — ведь урожай сгнил на полях, а скот перерезали перерожденные. Это была очень трудная зима. К весне не осталось ни крошки: забили весь уцелевший скот, укрытый от перерожденных на укромных горных лугах; подчистую вымели все кладовые в замках.
Охотились на ворон; рискуя жизнью и душой, пробирались к берегам озер и закидывали сети в ледяную воду; варили баланду из разного гнилья и молодых виноградных побегов. Этого не хватало. Зимой в Межгорье не осталось маленьких детей. Их и без того немного уцелело, а голод добил выживших. Доходило до страшного: люди ели людей. И так было во многих местах. Люди озверели. Еды нет, своего крова нет, надежды тоже нет. И вот тогда началось самое страшное.
— Даже страшнее людоедства? — охнул Тук."
"— Да, страшнее. Сперва я этого не поняла, да и никто не понял. Дико все это было. Хотя даже вначале было много разговоров, что бог нас оставил из-за грехов наших. Вспоминали, как не пускали в долину чужих священников, вспоминали, как церковь грозилась объявить нас еретиками за это. Вот и решили некоторые, что бог отрекся от нас. Дальше больше — нашлись такие, кто начал говорить, что раз бог не с нами, то мы теперь под Тьмой. Она теперь наш бог.
Не все, конечно, так считали, но находились паршивые языки… Многие ведь были озлоблены, истерики устраивали от страха или ни во что больше не ставили веру — готовы были на все пойти, лишь бы уцелеть. Мы слишком увлеклись выживанием, и у многих не осталось других мыслей: их уши теперь были готовы принять любую ложь, лишь бы она сулила спасение. Были и такие, кто просто устал. Смертельно устал… Они потеряли все — им не хотелось больше жить.
