Когда вороны им головы расклевывали, еще по-свежему, кровь и сукровица брызгала на одежду, но можно увидеть, что в одном месте у каждого тряпье почти чистое осталось. Потом кто-то эти таблички забрал. Не знаю кто — может, солдаты и забрали. И еще — крестов всего было пять, но только кто-то свалил два и стащил вниз. Они там до сих пор валяются в кустах, у дороги. И тела на них висят. Остатки тел. Изрубили их сильно. Судя по одежде, тоже солдаты.
— А остальные тела почему не изрубили? — не сдавался сержант.
— Откуда мне знать? И еще интересное — там, похоже, стычка какая-то была.
Ветки изломаны, одна подрублена, следы от рук остались — будто раненый ползал. Но давно это было — плохо эти следы различаются, и не понять ничего толком.
— Про таблички ты верно заметил. Похожи на те, что повешенным цепляют палачи.
— Я про такое тоже подумал.
— Глупость какая-то: ни один палач не оставит в этих краях труп целым. На куски и в огонь — хотя леса здесь нет, но дров в округе хватает: хотя бы те кусты порубить можно.
— Вы все время повторяете одно и то же, — заметил я.
— Да, — признал сержант. — Сэр страж, загадка здесь какая-то, оттого и идут мысли по кругу. Не знаем мы, кто и зачем такое мог сотворить. Это плохо — непонятное почти всегда плохо. Оно, может, и не так уж и плохо, но пугает. Помалкивать надо, и народ поодиночке никуда не отпускать — только группами. Я даже думаю, что меньше десятка в разведку посылать пока что не стоит — раз с пятеркой простых солдат справились так страшно, то с десятком наших в десять раз труднее будет справиться.
Мои ребята не коронные — каждый троих обычных ратников стоит.
— Ладно… валите кресты. Надо побыстрее заканчивать и назад уходить — может, остальные группы еще чего интересного нашли.
На обратном пути представил, как тысячный отряд королевской армии, уходя из Межгорья, проходит мимо пригорка. Воины шагают молча, не поднимая голов, чтобы не увидеть пять крестов с распятыми телами. Над мертвецами жужжат упитанные мухи и хлопают крыльями вороны, но никто не спешит устроить им правильное погребение.
Или все же спешит? Снимает таблички, валит два креста, оставляет три и возвращается вниз, чтобы выбраться из этой проклятой долины и никогда не вспоминать о многом из того, что здесь увидел. И потом даже в разговоре с коллегами-солдатами следить за языком.
Зачем? Почему? Я этого не знаю…
И не только я ничего не понимаю — даже многоопытные солдаты и следопыт Люк в таком же недоумении.
