— Кристиан, остановись! — Умоляю я, и он внезапно останавливается. Схватив обе мои руки, он держит их внизу по обе стороны от моей головы, и надвигается на меня. Я тяжело дышу и задыхаюсь от смеха. Его дыхание отражает мое, и он смотрит на меня… как? С удивлением? Любовью? Благоговением?
Черт! Этот взгляд!
Мои легкие перестают работать.
— Ты… Так… Прекрасна, — вздыхает он.
Я смотрю на его милое, дорогое лицо, купаюсь в глубине его взгляда — это так, словно он увидел меня в первый раз. Наклонившись, он закрывает глаза и целует меня с восхищением.
Его ответ является тревожным звонком для моего либидо. Видеть его в таком состоянии, губительно для меня. О, черт. Он выпускает мою руку и перебирает пальцами вокруг моей головы в волосах, удерживая меня нежно на месте, мое тело наполняется возбуждением, отвечая на поцелуй. И вдруг его поцелуй становится другим, — нет нежности, умиротворения и любования, а становится животным, глубоким и пожирающим, — его язык вторгается в мой рот не видя преград.
Как поток желания в моей крови, — пробуждая все мышцы и сухожилия на своем пути, — я чувствую дрожь тревоги.
О, мой Пятьдесят, что не так?
Он делает резкий вдох и рычит.
— Что ты делаешь со мной, — бормочет он потерянный и грубый. Он делает резкое движение лежа на мне, таким образом вдавливая меня в матрас; одной рукой держа меня за подбородок, другой — скользя по моему телу, груди, талии, бедрам, и вокруг меня за спиной. Он снова целует меня, проталкивая его ногу между моими.
Я поднимаю колено, и вжимаясь в меня, его стояк напрягается против нашей одежды и моей промежности. Я задыхаюсь и стону под его губами, теряя себя в его лихорадочной страсти. Я отмахиваюсь от далекого колокола в голове, зная, что он меня хочет, что он нуждается во мне, и что, когда дело доходит до общения со мной, — это его любимый способ самовыражения. Я целую его с новой самоотреченностью, пробегая пальцами по волосам, сжимая мои руки, чтобы ухватить покрепче. Он так вкусно пахнет Кристианом… моим Кристианом.
Внезапно он останавливается, встает, и тянет меня с кровати так, что я стою перед ним, как в тумане. Он расстегивает пуговицу на моих шортах и быстро опускается на колени сдергивая мои трусы, и, прежде чем я могу дышать, я вернулась на кровать под ним, а он расстегивает ширинку. Святые угодники, он не снимает свою одежду, или мою футболку. Он держит мою голову и без всяких предисловий все, что так напрашивалось, — внутри меня.
