И раз тревогой своей поделилась царица с братом, Львом Кирилловичем:
– Женить его надо, длинный стал, дергается, вино пьет, все с немками, легкого поведения девицами, – царица перекрестилась и поклонилась иконам, которые за долгие годы изгнания стали и друзьями ее, и верными слушателями, и советчиками, потому что под светлыми рисованными взглядами их нередко приходили ей в голову весьма разумные мысли. – Женится – успокоится. Да и пойти бы с ним и молодой женой по монастырям, вымолить у Бога счастья, охраны от Сонькиных чародейств, крепости от ярости народной…
Лев Кириллович думал долго, пил квас, оглаживал окладистую бороду, которой гордился премного, и отвечал так:
– Что ж, сестрица, жени его, хуже не будет.
– Провел рукой по усам и продолжил: – Вот у Лопухиных дочь Евдокия на выданье, в самом соку – шестнадцать лет… Лопухины – род многочисленный, захудалый. Как псы будут около тебя.
И чем больше Наталья Кирилловна думала, тем более удачным казался ей этот выход. И невеста, девушка аккуратная, тихая, по душе ей пришлась.
И собою хороша премного, и норовом вышла такова, что не станет свекрови перечить, послушна будет… глядишь, и сумеет она осадить буйного Петра, удержит его от глупостей.
Венчание состоялось в январе. Невеста была бледна и напугана. И Петр, глядя в заплаканное лицо ее, детское, бледное, желал лишь, чтобы от него отстали с этою свадьбой…
Жена… стоит, трясется, овца овцой, разве что не икает со страху.
Нет, не в радость Петру была подобная женитьба, да и Евдокия, когда чуть пообвыкла, показала себя девицей преглупой.
Она была смирна и послушна мужу, глядела на него с обожанием, но стоило ему завести речь хоть о чем-то – замирала. Слушать – слушала, но вряд ли понимала.
И невозможность отыскать кого-то, кто способен был бы разделить с Петром его мысли, оценить грандиозность его задумки или, самое малое, просто понять, погнала его прочь от Преображенского. Петр знал, что матушка его осталась весьма тем недовольна и много выговаривала Евдокии: дескать, не сумела она удержать супруга.
А та лишь краснела да жалилась: мол, как его удержишь, когда он ветру в поле подобен! И не нужны ему слова ласковые, но – подавай забавы…
…Забав в Немецкой слободе хватало. Вот где обретался веселый люд, который был рад встретить Петра. И он, всякий раз оказываясь в этом чуждом московским обычаям мирке, вновь и вновь испытывал удивление – Лефорт, друг верный, всегда находил, что ему показать и о чем рассказать.
