…заговорили о ведьмовстве и чарах, о приворотах, гаданиях.
…и старушка Апраксия сгинула, спеша уйти от наказания.
И обвинение это, пусть пока что не доказанное, отвратило от Анны тех, кто еще заглядывал в проклятый дом. Что ж, Анна вовсе не удивилась этому, оставшись в одиночестве. Теперь каждое утро, поднявшись с постели, она первым делом усаживалась перед зеркалом, разглядывала собственное отражение. Шкатулка, подаренная некогда Петром, стояла тут же. Порою Анне хотелось швырнуть ее об стену, разломать, растоптать, чтобы не осталось ни щепочки целой.
Порой – напротив, сберечь, укрыть ее. Простенькая музыка вызывала у нее неизъяснимую нежность, и Анна слушала ее часами…
– Все будет хорошо, – как-то сказала она заплаканной Модесте, которая уверилась, что, верно, доживает последние дни. – Вот увидишь, нас пощадят.
Не во имя любви, но просто не чувствовала за собой Анна вины. И готовности покинуть этот мир.
Первый год в заточении минул, и с ним исчезли печаль и сомнения.
Второй, с затянувшимся следствием, которое грозило в любой момент перейти к суду, а там и к приговору, шел медленно.
Царь будто бы и желал избавиться от Анны, и в то же время страшился с нею расстаться…
Он появился однажды и, застав Анну перед шкатулкой, отшатнулся.
– Отдай! – крикнул и руку протянул.
Но Анна обхватила руками шкатулку и, глядя в безумные круглые глаза, твердо ответила:
– Нет. Ты сам мне ее подарил. Моя она!
Ушел, хлопнув дверью. Злой. И Модеста опять разрыдалась.
– Ты нас погубишь! Беги за ним… проси… умоляй…
Анна открыла шкатулку и нежно коснулась фарфоровой девушки.
Страха не было. Скорее уж в той тишине и спокойствии, которые воцарились в ее доме, не прерываемые более визитами Петра, Анна оживала. Она словно возвращалась в прошлое, к себе – девочке, преисполненной надежд и глупых мечтаний.
– Как ты только можешь?! – восклицала недоуменно Модеста. – Нас же вскорости казнят, а ты…
Анна ничего не отвечала ей, сама не будучи в силах объяснить причины этой своей неуместной умиротворенности.
Боялась ли она казни? Да, пожалуй, боялась, как боялась боли, нищеты и ссылки, которыми могли казнь заменить. Но страх этот отступал перед уверенностью, что Петр, даже в сильном гневе пребывая, не причинит Анне вреда.
– Ах, до чего же ты наивна, – утомившись плакать, Модеста принималась заламывать руки и вздыхать томительно. На деле же и она постепенно уверялась, что царский гнев утихнет, а там, глядишь, все вновь вернется на прежние круги.
