– Я им пытаюсь рассказать о том, что видел, а они мне…
Жалобы его были многословны, и вскорости Анна заучила их наизусть. Она научилась говорить то, что царь желал слушать, разделяя его гнев и возмущение.
И Петру было этого довольно, но…
…что-то мешало ему исполнить данное Анне слово.
Не бояре, которые, несмотря на недовольство, все же страшились царя, видели за ним действительную силу, не жена, давным-давно уж прижившаяся при монастыре. Она не только примирилась с участью своей, но даже прислала письмецо, которое Петр прочел с немалым удивлением:"
"«Всемилостивейший государь! – писала смиренная, тихая его Евдокия.
– В прошлых годах, а в котором не упомню, по обещанию своему пострижена я была в суздальском Покровском монастыре в старицы, и наречено мне было имя Елена. И по пострижению в иноческом платье ходила с полгода; и, не восхотя быть инокиней, оставя монашество и скинув платье, жила в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою…» [2]
Она ли это? Та женщина, которая прежде и глянуть-то на него лишний раз страшилась.
А теперь вот писала вольно. Петр ей ответил, сам не понимая почему. Видимо, желал примириться, хоть бы издали. …Но не о Евдокии были мысли его: Анна в них властвовала.
И вот странность: без нее томился Петр, тянуло его на Немецкую слободу, чтобы увидеть ее, обнять, поцеловать. И он спешил исполнить это желание, летел ей навстречу. Смотрел. Обнимал. Целовал, но… отчего же не испытывал ни радости, ни хоть бы облегчения? Напротив, возникало вдруг желание тотчас уехать прочь, бежать даже.
– Дура она, – бросил как-то Меньшиков, – соломенная. Баба ледяная. Никогда-то по-доброму не глянет, никогда сама не потянется.
Засели эти слова в душе.
И правда холодна Анна, отвечает на ласку Петра, но словно бы нехотя, себя заставляя.
Было ли так прежде?
Впрочем, иные, воистину неотложные дела требовали царского участия и тем вытесняли сомнения. Что – баба? Баб хватает, всяких, и горячих, и ласковых, и готовых на все ради доброго слова. Анна же… пусть себе будет, какая есть.
Так себе говорил Петр, отталкивая мысль о женитьбе, и многие, опасавшиеся, что царь немедля возьмет Монсиху в жены, вздохнули с немалым облегчением.
Полюбовница? Пусть, но царицей ей только на Кукуе быть.
Да и то, других забот хватает… как-то так выходило, что перед ними бледнели старые обиды, и прежде важное казалось ныне незначительным. Царь страну меняет…"
"Открыв шкатулку, Анна провела по зеркалу пальцами, будто желая стереть собственное в нем отражение.
