Все расписано, все установлено, и течет эта жизнь, как ручеек по камням. А то и вовсе застыла, как стеклянное озеро в дареной шкатулке. Сняла ее Анна с полки, покачала в руках, не стала открывать, вернула на место.
– Спроси… – Анна прижала руку к груди. – Спроси, буду ли я счастлива?
Кивнула Апраксия и вновь принялась мешать карты.
На сей раз не было черноты. И, присев у столика, Анна терпеливо ждала, глядела, как двигаются блестящие намасленные губы старухи.
– Если сама того захочешь, – наконец сказала Апраксия.
– Только быть тому счастью недолгим. А обойдется оно тебе, Анна, предорого. Все потеряешь…
Вот он, выбор, и дорога, которая пред Анной ляжет. Недолгое счастье и плата… какую судьба потребует? Неужто ее жизнь заберет?
– Нет, – Апраксия поспешила успокоить ее. – Жизнь твоя при тебе пребудет, а вот остальное, что имела, растеряешь… гнев вижу… слезы вижу… боль…
И никакой царской короны…
Выбирать… нет, не желает Анна слез. Но тогда выходит, что всю жизнь оставшуюся ей несчастною быть?
Мысль эта засела в голове Анны, словно острый крючок в рыбине.
И теперь Анна просыпалась по утрам в холодной постели, чувствуя себя еще более несчастной, нежели прежде. Обычные дела не приносили ей успокоения. И куда бы она ни шла, что бы ни делала, не в силах была избавиться от обиды на жизнь.
Ну отчего сложилось все так… странно?
Лефорт, верный друг, единственный, кому осмелилась сказать Анна о своих сомнениях, ответил так:
– Ты ищешь любви, дитя.
– Я люблю царя.
– Не любишь. – Лефорт взмахом руки прервал возражения, готовые сорваться с языка Анны.
– Ты была им увлечена, как и многие другие, однако увлечение – это не любовь. Он чересчур беспокоен для тебя, а твоя натура желает мира и порядка.
Да, возможно…
– Тебя уже не пугают, но отвращают перемены в его характере, то, как легко переходит его гнев в безудержное веселье и напротив, что, веселый, он способен вспылить из-за сущего пустяка. Тебя печалит непостоянство. И его привычка появляться, не предупреждая о визите…
…зачастую и не в одиночку, но со свитой, которая заполоняет весь дом.
И тогда Анне приходится делать все, дабы не уронить лицо, показать себя справной хозяйкой. Мечутся слуги, страдают повара, и налаженная спокойная жизнь в доме в очередной раз разлетается вдребезги.
– Ты не любишь его, – повторил Лефорт. – Это все видят. И будь ты… другой, притворилась бы ласковой, влюбленной, тогда, не спорю, могла бы получить больше того, что уже имеешь. Возможно, он женился бы на тебе.
