С этим Игнат мог бы и поспорить. Знавал он людей, вроде любезнейшей Луизы Арнольдовны, которые жили долго, до последнего момента сохраняя ясность мышления и силу духа. Так что надеждам Германа вряд ли суждено было скоро сбыться.
– Ты про шкатулку расскажи.
– Да там и рассказывать нечего, – Герман задумчиво поскреб ногу. – Ну, этот тип тогда откланялся, вроде срочное дело у него… просто-таки срочнейшее. А я мамке прямым текстом заявил, что плевать мне, с кем она романы крутит, лишь бы счастлива была. Только если он ее обижать вздумает, пусть маман не отмалчивается.
А я уж найду на него управу… Она же стала рассказывать о том, какой он замечательный. Первая любовь… я свою первую как-то и не особо помню. Она же в романах вся жила, а в романах – первая любовь, она на всю жизнь. Ну, я не спорил. Пускай себе. А маман стала меня уверять, что, мол, у ее этого… забыл имя, чувства искренние. И он ей шкатулку подарил.
– Подарил? Не дал на хранение?
– Подарил. Я точно помню, она раза три повторила, что, типа, это очень ценная шкатулка, что она диких денег стоит, но не в них дело, а в том, что шкатулка такая на свете одна.
Вроде ее сам Петр сделал, ну, тот, который царь, и еще он Петербург построил.
Интересно. Если речь шла о том, чтобы оставить ценный артефакт на хранение, претензии Перевертня понятны: он желал получить вещь обратно. Но вот если он сделал подарок, то…
Или это тоже объяснимо?
Подарок был для любимой женщины, а после ее смерти – в теории – он отошел к наследникам, которые Перевертню вовсе не казались достойными обладателями шкатулки.
Вот только забрать подарок сложнее, чем то, что было передано во временное пользование. И Перевертень солгал.
Ему это в любом случае не помогло, но…
Тогда кто убил Ольгу? А Игнат почти не сомневался, что это было убийство. Уж больно своевременно эта смерть пришла!
– И когда это случилось?
– Ну… – Герман наморщил лоб. – Где-то за неделю до маминой смерти. Она мне эту шкатулку подержать дала, все говорила и говорила…
– А в тот день произошло что-то… необычное?
Герман хмыкнул и прищурился:
– Ты тоже не веришь в несчастный случай? Самое необычное, что бабка верит, и истово.
Это действительно, мягко говоря, необычно. И даже подозрительно! Кому-кому, а Луизе Арнольдовне скорее подходит роль обвинителя, причем не столь уже важно, есть ли для обвинений реальная почва. В данном случае она была.
– А она ж не дура… Вот почему маман одна оказалась? И кофе этот, который никогда не пила… а бабка как раз кофе любит.
