Мы втроём смотрим на пыльную дорогу, и если я просто стою рядом с Дубовским, то моя соседка, расположившись с другой стороны от Максима, трётся о него плечом.
— Возьмите её к себе и живите все вместе, — не выдерживаю. — Детки подружатся, всё равно они родные по папиной линии.
— Очень смешно, Ксюша, прям обхохочешься. Ты не понимаешь, какая это трагедия? Как можно уводить мужчину, который живет с другой женщиной? Можно, по-твоему, да?
— Туся, ты сейчас это серьёзно?
— Вы же поддерживаете меня, Максим? — Зачем-то касается его мускулистого предплечья Виолетта, а я, покрутив в руках лампочку, решаю вернуться в дом к детям.
Дел полно. Некогда языком чесать. Зачем я вообще тут столько времени трачу?
А из калитки, опираясь на палочку, мне навстречу выползает Анна Михайловна.
— А ты сама типа не уводила никого, Виолетта? — смеётся вторая соседка. — Нет, мне нравится! Вы слышали!? Сама ведь увела мужика.
А теперь строит из себя невинность. И это, значит, в порядке, а теперь возмущаешься. Пожинай плоды, овца крашеная!
— Ну вы сами-то помолчали бы, Михайловна! Кто чужие письма перехватывал из почтового ящика и чужого жениха из армии подстерёг? Кто потом на огороде ловил?
Задолбали переругиваться.
— Ну ты вспомнила! — охает Михайловна.
— Какая разница? Мужик-то чужой был! И не спорьте!
— Ну да! Ну да! Если бы твоего не устраивала такая навязчивость бывшей жены, он бы давно отключил телефон и сделал бы там что-нибудь! Молодой же, умеет!
Их крики слышны даже у меня во дворе.
Эти двое терпеть не могут друг друга. Им только повод дай. Бегу по тропинке, поднимаюсь на крыльцо, закрываю дверь в дом, и сразу же становится тихо.
Старшая делает себе бутерброд, нарезая лук и зачем-то печенье, а младшая всё ещё перебирает гречку. Ну вот что я за мать? Надо срочно наварить каши. Вот только лампочку вкручу и сделаю.
Беру стул, встаю на него, начинаю тянуться и тут же понимаю, что секунда — и стул подо мной развалится. Зря я его выбрала, не проверив, знала ведь, что он сломанный. Совсем башка не работает. Ужас сковывает всё тело. Секунды длятся целую вечность. Я вскрикиваю, а дальше… Дальше я оказываюсь не на полу со свернутой шеей, а в крепких мужских руках.
Ошарашенно смотрю в золотисто-зелёные глаза.
