— Я скоро приеду, — обещаю я. — И мы непременно во всём разберёмся.
И ничего хорошего тебе, дядя, не светит. Потому что я знаю, что ты втираешь мне какую-то дичь.
40
Наши дни.
Даниил Филатович суетливо крутится вокруг меня, пока я внимательно изучаю предоставленные документы.
Изучаю и закипаю изнутри. Вот, значит, из-за чего я потерял её. Из-за долбанных акций компании, которая идёт ко дну!
— Вы знаете, кто я? — Спрашиваю у Заруцкого."
"— Конечно, Денис Сергеевич, знаю, да. — Он кивает головой, как болванчик.
— Вы — супруг моей клиентки, Лукерьи Лукьяновны Акмановой, волеизъявление которой лежит сейчас перед вами.
— Кретина-то из себя не стройте, — я ударяю по бумагам. — Вам абсолютно не идёт!
Чувствую, как тяжесть всех прошедших после трагедии дней обрушивается на меня, и вскакиваю, хватая продажного адвоката за шкирку.
— Говори, гнида! Как есть, так и говори!
— Я ничего не знаю, — вяло отнекивается он, но я вижу, что он готов.
Не просто так позвал, значит.
Нарочито медленно переворачиваю документ и припечатываю его лицо к подписи с расшифровкой.
— Тебя совесть-то не грызла, что ты её умирать бросил? Дышалось тебе спокойно, зная, что она задохнулась в жестяной коробке?
Мне стоит неимоверных усилий сдерживать свою ярость и не начать его бить. Потому что, видит Бог, если начну, уже не остановлюсь. И тот факт, что мы с ним вдвоём в его конторе, вовсе не играет на руку.
Слишком поздно я понимаю, что всё-таки переусердствовал. Нотариус хрипит, а из его носа начинает хлестать кровь.
Я ослабляю хватку.
— Голавлёва. Вероника. Леон. — Цежу сквозь зубы и резко отпускаю его. — Лучше кайся сам. Тебе не понравится, что я могу и сделаю с тобой в противном случае.
— Это правда, что вы — сотрудник ФСБ?
— Правда.
— Мне важно знать, готовы ли вы пойти против своего начальства?
— Если они причастны к смерти моей жены, то пусть хоть трижды будут самим Господом Богом, но ответят за это, — выплёвываю я.
— Вы учтёте, что я сам вызвал вас? Что сам решил сдаться? — Он смиренно садится рядом.
— Я ведь видел, что она написала. Специально не сказал Цемским.
— Очень великодушно, мать твою! — Снова не сдерживаю я эмоций.
— Мне зачтётся, если я прямо сейчас расскажу вам всё? — Снова спрашивает Заруцкий.
— Я даю вам слово, что зачтётся, — говорю, лишь бы услышать эту грёбаную правду как можно скорее.
Адвокат недоверчиво вздыхает, ёрзает, устраиваясь поудобнее, и начинает свой рассказ.
