Словно со стороны наблюдаю за своими резкими, угловатыми движениями: встать, дойти до тумбы с её стороны кровати, нацепить кольца на золотой изогнутый хвост статуэтки в виде кошки, открыть выдвижной ящик, забросить серёжки в маленькую шкатулку, а браслет — в бархатный мешочек.
И снять наконец собственное обручальное кольцо.
Но на последнем пункте снова терплю поражение, возвращаясь назад в своё тело.
Прокручиваю золотой глянец вокруг безымянного пальца и не могу заставить себя сделать это.
Невозможно найти в себе силы и пережить такую трагедию за каких-то два дня.
Весь дом наполнен людьми. Внизу звенит гомон, но стоит мне спуститься, как воцаряется тишина. Никто не решается заговорить со мной.
— Пора, — хмуро кидаю я матери и первым выхожу из дома.
На улице вдыхаю на полные лёгкие влажную прохладу. В небе низко висят пухлые тёмные тучи. Пасмурно и сыро. Мелкий дождь идёт с вечера того злосчастного дня. Не затихая ни на одно долбанное мгновение.
Возможно, думаю я, если бы он пошёл ещё днём, всё сложилось бы иначе.
Возможно, думаю я, если бы у Лукерьи случилась мигрень, она была бы сейчас здесь.
Со мной.
Но у чёртовой судьбы не бывает сослагательного наклонения.
У церкви стоит много машин. В основном, с мигалками. Грёбаная похоронная процессия стекается в ажурные ворота из выкрашенного серебрянкой металла, куда мне совсем не хочется заходить.
Но когда подъезжает машина ритуальных услуг, я вынужден покинуть салон и войти в церковь.
Мои руки дрожат, и я прячу их в карманах брюк.
До тех пор, пока не приходит время взять церковную свечку.
Я смотрю куда угодно, только не в белый с позолотой гроб, утопающий в цветах.
Мне по горло хватило одного раза.
Там, в морге.
Когда санитар коротко откинул простынь и я очнулся от своего анабиоза.
Когда вся моя жизнь померкла перед осознанием того простого факта, что я виноват.
Если бы я не был таким кретином, тело молодой женщины, носившей мою фамилию, никогда не оказалось бы в тусклом холодном свету полуподвального помещения.
Никогда не лежало бы на хромированной полке холодильника под белой простынёй, изрезанное и заштопанное грубыми стежками.
Если бы я оставил её в клинике, поступил так, как должен был, я не потерял бы её."
"И она продолжала бы жить. Смеяться. Грустить над страницами книг. Печь пироги. Сидеть, свернувшись калачиком у моей груди, за просмотром очередного сериала.
Любить меня.
Но я не смог уберечь её.
Перед глазами всё плывёт от сладковатого аромата плавленного воска.
