— Это пророчество! Эти слова определили мою жизнь!
Дориан испытывал благоговение, но к нему примешивались гнев и негодование: он столького лишился и столько страдал из-за этих нескольких загадочных слов, написанных много лет назад и теперь едва различимых! Он хотел бросить им вызов, протестовать, доказать их несостоятельность, но аль-Аллама был уже на полпути к долине, оставив его в одиночестве размышлять над своей судьбой.
Дориан провел там много часов. Иногда он гневно расхаживал вдоль стен мавзолея в поисках других надписей и любых обрывков знания.
Он читал надписи вслух, проверял скорее звучание слов, чем их значение, пытаясь постичь их тайный смысл.
Иногда он садился на корточки и разглядывал какое-нибудь отдельное слово или фразу, потом снова вскакивал и возвращался к надписи, которую показал ему аль-Аллама.
— Если я и впрямь сирота, о котором ты говоришь, ты ошибаешься, старик. Я не гожусь. Я христианин. Я никогда не приму ислам.
Он бросал вызов древнему святому.
— Я никогда не объединю пески пустыни, что бы ты ни имел в виду.
Голос Батулы прервал его размышления, и Дориан встал.
— Корабли. — Батула указал с утесов вниз. — Входят в залив.
Батула повел верблюдов к началу тропы.
Дориан побежал за ними и легко догнал еще до того, как они начали спуск. Подбегая, он позвал своего верблюда:
— Ибрисам! Шелковый Ветер!
Верблюдица повернула голову на звуки его голоса и посмотрела сверху вниз огромными черными глазами с двойными ресницами; она негромко, любовно заревела, приветствуя хозяина.
Верблюдица была благородной чистокровной шерари. Дориан единым движением, словно это не стоило ему ни малейшего труда, взлетел в высокое седло в семи футах над землей.
Концом длинного ездового шеста он коснулся шеи верблюдицы и переместил свою тяжесть в седле вперед; седло было из тончайшей кожи, роскошно украшенное кисточками и полосками красного, желтого и синего цветов; поверх была наброшена сетка из металлических нитей, вышитая серебряными звездами.
Ибрисам, отвечая на его прикосновение и движение, двинулась изящной, нетряской походкой, какой однажды несла своего любимого хозяина со скоростью десять миль в час в течение восемнадцати часов без остановок — от языка Вади-Тауб через страшные равнины Мудхайла, усеянные белыми костями погибших караванов, до солоноватых вод оазиса Ма-Шидид.
Верблюдица любила Дориана, как верный пес. После целого дня пути по страшным пескам пустыни она не засыпала ночью, если он не ложился рядом.
