У основания черепа зарождается огонь, который раскалённым шариком скатывается по позвоночнику и останавливается в области поясницы; мы с Егором напополам делим тот жар, который накрывает нас с головой.
Когда внутри взрывается калейдоскоп, с губ громким криком срывается имя парня; я испытываю острую потребность впиться зубами в его плечо и не вижу ни одной причины этого не делать. Едва мои зубы впиваются в его кожу, парень вздрагивает, и я чувствую, как его тело заходится мелкой дрожью удовольствия.
Он тяжело дышит и падает на меня, придавливая своим весом к кровати, оставаясь во мне, но я ничего не имею против — чувствовать его на себе и в себе сейчас выливается в отдельный уровень моего удовольствия, от которого я зажмуриваюсь.
— Почему ты сделала это со мной четыре года назад? — слышу его надрывный, полный боли голос, в то время как его руки зарываются в мои волосы и до боли стискивают их в кулаке. — Я мог бы любить тебя как никто, но зачем ты сделала это?!
Мои глаза широко распахиваются.
Что?
Мозг автоматически начинает отматывать время назад до возможного момента встречи, но я заранее уверена в том, что это ничего не даст, потому что его лицо, а уж тем более глаза я бы точно не забывала, увидев лишь раз даже мельком. Но от тона его голоса, который напополам делят боль и гнев, моё тело деревенеет в руках парня. Пока я лихорадочно пытаюсь понять, в чём именно обвиняюсь, меня бросает из холода в жар и обратно; я спихиваю Егора в сторону в надежде, что он сейчас рассмеётся и скажет, что пошутил, но он даже не пытается сопротивляться и не считает нужным сказать хоть что-то ещё.
Вместо этого утыкается лицом в подушку, сжимая в кулаках простынь и наверняка представляет, что это не хлопковая ткань, а моя собственная шея. Тело заходится мелкой дрожью, но вовсе не от холода, а от вида сведённых напряжением скул на лице Корсакова.
— В чём ты меня обвиняешь? — слышу свой голос, который больше похож на хриплое карканье простуженной вороны.
Егор вскакивает на ноги и начинает одеваться, повернувшись ко мне спиной, а моё тело настолько сковано накатывающей из ниоткуда паникой, что я не могу даже шевельнуться, чтобы прикрыть свою наготу.
— Не прикидывайся идиоткой! — звенит гнев в его словах, будто натянутая струна гитары. От оскорбления дёргаюсь, словно от удара. — Не заставляй напоминать тебе твою прелестную выходку с тем заявлением.