Без фантазий о «Гран-при». Без всех тех глупостей, что я сотворила!.. Боже, ну, пожалуйста, помоги!»
Ее рыдания гулко аукались по старинному зданию консерватории, сердце от бесконечных слез кололо и трепыхалось – но высшие силы, ясное дело, молчали. Не нарушали ее уединения и люди – поздними вечерами коридоры консерватории пусты, только где-то вдалеке сонатину Клементи наигрывают… В общем, плохо все. Беспросветно и грустно.
«Ладно, – наконец устало велела себе Елена. – Хватит выть. Толку-то с моего рева… А ну-ка, взять себя в руки.
И немедленно позвонить домой. Узнать, как там сынуля. Маман, наверно, уже из себя выпрыгивает».
Она сунула руку в сумку, зашарила в ней – и вот вам очередная незадача: мобильника нет. Потеряла? Или в репетиционном зале оставила? Так тогда тоже, считай, пропал – консерватория хоть и рассадник культуры, а ноги забытым вещам тут мгновенно приделывают… Лена резво вскочила на ноги, едва не упала – и тут обнаружила еще одну странность: вместо удобных туфель на плоском ходу она вдруг оказалась обута в смешные лаковые босоножки.
Детские. Да и сами ноги в смешных белых колготках стали худыми и совсем детскими, размерчик, наверно, тридцать третий, не больше.
«Все. Я спятила», – в ужасе поняла Елена.
И вдруг услышала детский голосок – очень испуганный и смутно знакомый:
– Ленка! Сальникова! Ты где?
«Ниночка?» – мелькнуло у Елены.
Так звали ее школьную однопартницу и подружку. Но только откуда ей здесь, в консерватории, взяться? Уже ведь пять лет, как она с предками в Штаты эмигрировала.
– Ленка! Выходи! Я боюсь! – продолжал между тем надрываться Ниночкин голосок.
А Елена – тем временем с изумлением разглядывала собственные руки: они тоже стали совсем маленькими, с обгрызенными ноготками, на безымянном пальце дешевенькое пластмассовое колечко. И платье на ней оказалось темно-синее, школьное, ровно по острые, детские коленки…
«Врача! Психиатра! Нужно в дурдом звонить! Пусть приезжают», – подумала Лена.
Вышла из закутка – и обалдело замерла: перед ней действительно стоит школьная подружка Ниночка. И выглядит ровно так, какой она была в начальных классах. И ругается таким же тонким, капризным голоском:
– Редиска ты, Сальникова! Фиг ли прячешься? Сама умная, что ли?!
– Я… я… – совсем растерялась Лена. И совсем невпопад спросила: – Слушай, Нин, а какой сейчас год?
– Тысяча девятьсот девяностый, – машинально откликнулась одноклассница.
