Я отшагнул, ударив по мечу вдогонку, а потом, сделав шаг вперед, острием легонько шлепнул по нижней части лица. Рассек обе губы, левую щеку и подбородок справа. Нижнюю часть лица воина-поэта залило кровью. Теперь до него дошло, что это не случайность. И не только до него. Зрители начали смеяться.
– Ты будешь драться по-настоящему?! – обиженно воскликнул Бертран де Борн.
– Я не такой хороший фехтовальщик, как ты, – спокойно произнес я. – Дерусь, как умею.
Он облизнул окровавленные губы, сплюнул розовый сгусток и начал приближаться ко мне осторожно.
Я плавно поводил клинком сабли из стороны в сторону, будто не ждал от противника ничего плохого. Ударил он быстро, резко и, промахнувшись, сразу отшагнул. Еще несколько ложных выпадов и слабых, отвлекающих ударов – и укол в грудь с шагом вперед. Я еле успел повернуться боком и пропустить его клинок в сантиметре от своего тела. И сразу шагнул боком к противнику, оказавшись рядом. Левой рукой шлепнул его по шлему и быстро отступил на безопасную дистанцию.
Зрители засмеялись громче. И больше никто не подбадривал воина-поэта: глупо поддерживать того, кто выглядит глупо.
Я взял саблю в левую руку и поиграл с ним еще немного. Теперь бил по наушникам шлема, словно отвешивал оплеухи. Над Бертраном де Борном начали подшучивать. Кто-то предложил отрубить рыцарю нос, кто-то заулюлюкал. Для воина-поэта это было страшнее смерти. Бертран де Борн понял, что в мои планы не входило убивать его, поэтому начал бросаться в атаку, не думая о защите.
Старинную французскую поэзию я знаю плохо. Может быть, этот воин-поэт их национальная гордость. Лавры Дантеса меня не прельщали. Поэтому ранил Бертрана де Борна в кисть правой руки. Рубанул так, чтобы он выронил меч, но не потерял руку. Воин-поэт прижал левой рукой раненую правую к груди и посмотрел на меня взглядом полным смертельной тоски. Так смотрят, осознав неизбежность скорой гибели. Видимо, в данный момент умирал отъявленный хвастун, а следовательно и поэт.
– Бери меч в левую руку – и продолжим, – предложил я.
– Хороший фехтовальщик умеет биться обеими руками.
– Я не умею левой, – тихо признался Бертран де Борн.
– Отдашь меч и доспехи моему слуге, – произнес я, пряча саблю в ножны, и пошел к помосту.
Зрители молча наблюдали за мной. Я победил, но не убил. Это считалось верхом то ли благородства, то ли презрения к противнику и уж точно – превосходства над ним. Для герцогини Элеоноры и других дам Бертран де Борн перестал существовать.
